Лорен Бьюкес 
Зоосити

: niksi; OCR&amp;SpellCheck: golma1 http://lib.rus.ec
«Зоосити»: Центрполиграф; Москва; 2011
ISBN 978-5-227-03109-9
Аннотация

Они не знают, какое животное получат за совершенное преступление. Кому-то достанется мышь, а кто-то будет «награжден» гиеной или скорпионом. Они живут в Зоосити, куда не любит заглядывать полиция. Грабеж, насилие, убийства — здесь обычное дело. Зинзи Лелету, бывшая журналистка, в наркотическом бреду застрелившая своего брата, таскает на спине ленивца, ее друг Бенуа — мангуста. Зоолюди не могут расстаться со своим воплощением греха, поэтому их так легко узнать.
У Зинзи дар — отыскивать потерянные вещи, но однажды знаменитый продюсер за большие деньги нанимает ее с тем, чтобы она нашла человека, неожиданно пропавшую юную звезду шоу-бизнеса. Зинзи чувствует, что ввязывается в опасное и грязное дело, но слишком велико искушение вырваться из цепких лап кредитора, и она соглашается…

Лорен Бьюкес
Зоосити

Часть первая

Глава 1

В Зоосити неприлично задавать вопросы. 
В мое окно проникают зеленовато-желтые утренние лучи — привет от золотистых терриконов, окруживших Йоханнесбург. Можно гордиться: у меня есть личный, собственный «прожектор Бэтмена». А если подумать, солнечные лучи напоминают о том, что мне давно пора купить занавески.
Жмурясь — все равно утро уже наступило, и сон разбит вдребезги, — я сбрасываю одеяло и вылезаю из кровати. Бенуа почти не шевелится, только его мозолистые ступни торчат из-под покрывала, как бревна-плавники, прибитые волной к берегу. Такие ступни сами по себе говорят о многом. Говорят, он пришел пешком из самой Киншасы с Мангустом на груди.
Сейчас этот самый Мангуст свернулся калачиком на моем ноутбуке, словно меховая запятая; под его носом мерцает светодиодный индикатор. Как будто не знает, что мои вещи трогать нельзя. Ну, не люблю я, когда кто-то смотрит, чем я занимаюсь! Дело в том, что мою работу, строго говоря, нельзя назвать законной.
Я беру ноутбук обеими руками и осторожно наклоняю над письменным столом. Когда угол наклона доходит до тридцати градусов, Мангуст скользит по крышке, вздрагивает и просыпается. Безуспешно цепляется за ноутбук коготками. Падая, успевает сгруппироваться и приземляется на задние лапки. Пригнув голову и ссутулив полосатые плечи, он скалится и шипит на меня. Я шиплю в ответ. Мангуст тут же делает вид, будто его покусали блохи и ему нужно срочно умыться и почиститься. Он танцует, извиваясь во все стороны.
Оставив Мангуста в покое, я хватаюсь за свисающую с потолка веревочную петлю. Таких петель у меня несколько, они похожи на лианы в амазонских джунглях. Перелетаю над истертым линолеумом к шкафу… Конечно, назвать это  шкафом можно только с большой натяжкой. Все равно что называть квартирой мое убогое жилище. Линолеум на полу протерся, в комнате гуляют сквозняки, водопровод и канализация работают по большим праздникам. Так вот, мой «шкаф» — обычный ящик с откидной крышкой, обитый внутри материей. В «шкафу» я храню свой гардероб. И еще в нем спит Ленивец. Когда я отдергиваю пеструю, в подсолнухах, покрышку, Ленивец сонно моргает глазами. Он висит на своей жердочке, похожий на старую меховую шубку. По утрам он не очень-то общителен.
От его меха и длинных когтей пахнет мхом. И все же запах Ленивца можно назвать приятным, сравнив с удушливой вонью, которая сбивает с ног на лестнице. Там вечно горит чей-то мусор, а стены покрыты черной плесенью. Наша многоквартирная башня с гордым названием «Элизиум-Хайтс» — «Райские высоты» — уже давно обречена.
Я надеваю темно-синее винтажное платье с белым воротником, джинсы и шлепанцы. Дреды подвязываю ярко-зеленым шарфом. Шарфик я надеваю не просто так: он надежно прикрывает мое искалеченное левое ухо. Представили видок? Грейс Келли в роли Сейлор Мун, прекрасной воительницы в матроске. А вообще я наряжаюсь так вовсе не потому, что уж очень люблю винтаж. Просто сейчас приходится экономить на всем. Раньше я одевалась исключительно в модных инди-бутиках… Но это было в ПЖ — в прошлой жизни.
— Пошли, дружок! — зову я Ленивца. — Неприлично заставлять клиентов ждать!
Ленивец неодобрительно чихает и потягивается. Потом цепляется за меня когтями и карабкается на спину. Долго крутится и топчется, обхватывая меня за шею длинными пушистыми лапами, устраивается поудобнее. Раньше я часто злилась на него за медлительность, но постепенно мы оба приспособились друг к другу.
Из-за того, что в моем организме отсутствует нужная доза кофеина, я не сразу соображаю, откуда доносится монотонный скрежет. Бросаю взгляд на входную дверь и вижу, что в нее с невозмутимым видом скребется Мангуст.
Я со вздохом поворачиваю ключ и снимаю навесной замок, на котором выгравировано заклинание — предполагается, что оно отпугнет любителей поживиться чужим добром. При первом же щелчке Мангуст протискивается между моими ногами и стремглав несется на площадку, где стоит общий лоток для экскрементов. Найти лоток легко — запах приведет.
— Ему надо прорезать кошачью дверцу. — Бенуа наконец проснулся и приподнялся на локте. Он щурится, приставив пальцы козырьком ко лбу, потому что на его половину кровати переместился солнечный луч, отражаясь от башни Понте.
— Зачем? — говорю я, придерживая дверь ногой — ведь Мангуст неизбежно сразу же вернется. — Собираешься ко мне переселиться?
— А ты меня приглашаешь?
— Не очень-то раскатывай губу, понял? Ишь развалился… С удобством устроился, как дома!
— И это все?
— Не умничай!
— Не волнуйся, шери на нгайи. Твоя постель как булыжная мостовая, на ней непросто расположиться с удобством. — Бенуа лениво потягивается, обнажая целую сетку шрамов на плечах и рубцы от ожогов на шее и груди. — Приготовишь завтрак? — Он называет меня «любовь моя» только на лингала; тем легче мне делать вид, будто я не расслышала.
Я пожимаю плечами:
— У меня сегодня доставка!
— Есть что-нибудь интересное? — Бенуа обожает слушать мои рассказы о потерянных вещах.
— Связка ключей и вдовье кольцо.
— Ах да… Чокнутая старушка.
— Миссис Лудицки.
— Ну да, ну да, — кивает Бенуа и повторяет: — Чокнутая старушка.
— Поторопись, друг мой. Мне пора!
— Еще рано! — морщится Бенуа.
— Я не шучу.
— Ладно, ладно! — Он вылезает из кровати, хватает с пола джинсы и старую футболку, позаимствованную с благотворительной ярмарки Центральной методистской церкви.
Я выуживаю кольцо миссис Лудицки из пластиковой чашки, в которой оно всю ночь отмокало, чтобы ушел ядовитый запах канализации. Я споласкиваю кольцо под краном, вода еле капает. Платиновое кольцо с созвездием сапфиров и узким серым ободком посередине почти совсем не пострадало — на нем лишь едва заметная царапина. Несмотря на активную помощь Ленивца, я потратила на поиски проклятого кольца целых три часа.
Едва дотронувшись до кольца, я почувствовала толчок — внутреннюю связь с владелицей. Я представляю себе эту связь как зыбкую нить, которая делается прочнее, стоит мне сосредоточиться. Ленивец давит мне на плечи; длинные когти впиваются в ключицу. Я кривлюсь от боли:
— Полегче, ты, тигр! — Наверное, с тигром было бы в какой-то мере проще… Как будто нам дано выбирать!
Бенуа уже оделся; Мангуст нетерпеливо нарезает восьмерки вокруг его ног. Я провожаю его до двери.
— Значит, до скорого? — спрашивает он.
— Может быть! — Неожиданно для себя я улыбаюсь.
Он нагибается поцеловать меня, и Ленивец с видом собственника замахивается на него лапой. Бенуа привычно уклоняется и ворчит:
— Не знаю, кто хуже — ты или твоя обезьяна!
— Конечно, я, — отвечаю я, запирая за ним дверь.
От почерневших стен на лестнице «Элизиум-Хайтс» до сих пор идет душок Отлива — он отдаленно напоминает запах горелой синтетической ткани, если ее по ошибке засунуть в микроволновку. Лестничный пролет обтянут желтой заградительной лентой, на которой болтается амулет против сокрытия улик. Как будто полицейские когда-нибудь сюда вернутся! Полиция наведывается в наше гетто Зоосити лишь в исключительных случаях, а о том, чтобы здесь провели настоящее следствие, никто даже и не мечтает. Спускаться вниз жителям нашего этажа и выше приходится по пожарной лестнице. Правда, так поступают не все. Вниз можно спуститься и быстрее. Я обладаю даром отыскивать не только потерянные вещи, но и удобные обходные пути.
Я захожу в квартиру номер шестьсот пятнадцать — она выгорела почти дотла, и жильцы съехали отсюда, — прыгаю в дыру в полу и оказываюсь в квартире пятьсот двадцать шесть. Наркоманы вынесли из нее все, что только можно продать за дозу. Ободрали линолеум, сняли все раковины и отрезали трубы.
Кстати, о дозе. На полу у двери пятьсот двадцать шестой валяется какой-то торчок — то ли в отключке, то ли совсем улетел. На груди у него, часто и неглубоко дыша, сидит грязный комок меха. Я перешагиваю через него и поскальзываюсь на осколке разбитой лампочки. В наши дни курили крэк, а те, кто совсем на мели, закидывались мандраксом.
На пятом этаже можно перейти в соседнюю башню, «Аурум-Плейс», и спуститься вниз, как нормальный человек, по нормальной лестнице… Точнее, не совсем нормальной. Толкнув дверь на лестницу, я оказываюсь в кромешном мраке и догадываюсь, где торчок добыл лампочку.
— Романтика! — бурчу я себе под нос.
Ленивец что-то хрюкает в ответ.
— Да-да, радуйся, но не забывай: если я споткнусь и грохнусь, ты грохнешься вместе со мной! — предупреждаю я, делая первые шаги в темноте.
Ленивец уверенно управляет мной, как мотоциклом, вцепившись мне в плечи когтями и нажимая в нужных местах: налево, направо, вниз, вниз, вниз… Через два пролета уже светло, там еще не успели выкрутить лампочки. Чует мое сердце, жить им осталось недолго. Скоро торчки доберутся и до них — через лампочки они вдыхают айс, или, по-нашему, тик. В трущобах народ изобретательный, новое применение находят всему — даже тому, что прибито и приварено.
Спустившись по полутемной, душной лестнице, где меня одолевает клаустрофобия, я с облегчением выхожу на улицу. Раннее утро, еще сравнительно тихо. Впереди пыхтит муниципальный уборочный грузовик; из него на бетон льется струйка воды. Уборщики замывают следы ночных правонарушений, ночных грехов, а заодно прогоняют с улиц и «ночных бабочек». Одно такое существо непонятного пола поспешно отскакивает на тротуар, чтобы ее не облили, едва не раздавив тщедушного Воробья, который скачет между тощими ногами, обутыми в босоножки на высоком каблуке.
Увидев меня, «ночная бабочка» поспешно обдергивает куцую джинсовую курточку, надетую прямо на голое тело. Грудь у существа имеется, правда, неясно, выросла она под действием гормонов или магии. Поравнявшись с «ночной бабочкой», я вижу вокруг нее паутину потерянных вещей. Стараюсь не концентрироваться, и все равно в сознание протискиваются неясные образы — проплывают размытые картинки: золотой портсигар, а может, визитница… полупустой пластмассовый коробок с коричневым порошком… красные с блестками туфли на шпильках… можно подумать, Дороти из страны Оз выросла, вернулась в наш мир и устроилась стриптизершей.
Ленивец немедленно оживляется. Я хлопаю его по лапе:
— Не твое дело, приятель!
Он слишком чувствителен. У моего дара — или проклятия, называйте как хотите, — есть побочное действие. Дело в том, что все когда-то что-то теряют. Когда я хожу по улицам, у меня возникает такое чувство, будто я в лабиринте перепутанных веревочек. Как в детской игре. Или нет… Как будто в сумасшедший дом привезли катушки ниток и поручили обитателям привязать ими все ко всему. У некоторых людей нити от потерянных вещей похожи на паутину — тонкие запутанные сетки, готовые в любой миг оборваться, а есть такие, которые словно тащат на себе стальные тросы. Когда ищешь чью-то потерю, главное, знать, за какую ниточку потянуть.
Что-то утраченное найти уже невозможно. Например, молодость. Или невинность. Или — вы уж простите, миссис Лудицки, — ценные вещи, если они попали в трущобы. Кольца отыскиваются без особого труда. Легко найти также потерянные ключи, любовные письма, любимые игрушки, фотографии и пропавшие завещания. Однажды я даже нашла потерянную комнату. И все же я предпочитаю легкие задания — мелкие ценности. С более важными находками сложнее. Из важного последней моей находкой (для себя, между прочим!) стала вредная привычка — наркомания. И посмотрите, чем все обернулось!
Я останавливаюсь у лотка торговца из Зимбабве, чтобы купить себе питательный завтрак — сигарету. Пока сам торговец раскладывает на дрянном лотке всякую мелочовку — леденцы, сладости, сигареты поштучно, — его жена распаковывает красно-синие клетчатые сумки с дешевым тряпьем и одноразовой электроникой. Эти сумки я ненавижу. Они повсюду. Похоже, их выдают всем беженцам вместе с комплектом документов. «Получите временное удостоверение личности, анкету на предоставление политического убежища да сумочку, сумочку не забудьте!»
Я щелкаю поддельной зажигалкой «Ремингтон голд», которая стоит столько же, сколько полсигареты «Стайвесант». Йобург наводнен дешевыми подделками. Ленивец недовольно фыркает мне в ухо.
— Да ладно тебе! Одна сигарета — ерунда. Все равно до эмфиземы я не доживу… — Хотя даже эмфизема, наверное, лучше, чем Отлив…
Ленивец не отвечает, но я чувствую, что он недоволен. Он ерзает по мне, мнет лапами спину. В отместку я поворачиваюсь и выдыхаю дым прямо ему в морду. Ленивец морщится и громко чихает.
Машин на улицах все больше; дребезжат такси, развозя первые партии трудящихся масс из пригородов. Я пользуюсь случаем прорекламировать себя — подсовываю листовки под «дворники» машин, припаркованных вдоль улицы у редакции газеты «Ежедневная правда». Те, кто высасывает новости из пальца, встают очень рано!
Я разместила свою рекламу в нескольких местах. В местной библиотеке. В супермаркете — там мое объявление затиснуто между предложениями услуг «домработницы с отличными рекомендациями» и объявлением о продаже подержанной газонокосилки. Мой листок наклеен поверх других, обещающих чудесное исцеление от СПИДа, дешевые аборты и пророчества.

«Потеряли небольшую, но ценную вещь?
Я НАЙДУ ПРОПАЖУ!
Окажу помощь по разумной цене. 
Не занимаюсь: наркотиками, оружием, пропавшими людьми».

Расширять круг клиентов мне не с руки; поэтому я не публикую рекламу своих услуг в Интернете. Пусть будет так, как судьба распорядится, — мое объявление прочтут только те, для кого оно предназначено. Вроде миссис Лудицки, которая позвонила мне утром в субботу и пригласила в свою квартиру в «хорошем» районе Килларни.
К чести старушки, она не дрогнула, увидев у меня на плечах Ленивца.
— Значит, это вы дали объявление, что ищете потерянные вещи? Входите, входите! Выпейте чаю. — Не дожидаясь ответа, она сунула мне чашку с маслянистым на вид чаем и пригласила из тесной прихожей в такую же тесную гостиную.
В ПЖ ее квартирка, видимо, была оформлена в стиле ар-деко. За прошедшие годы ее не раз обновляли и ремонтировали — судя по всему, ремонтом занимались люди, страдающие полным отсутствием вкуса. Миссис Лудицки производила такое же странное впечатление, как и ее квартира. Ее полупрозрачная кожа мерцала, как глицериновое мыло, глаза были чуть навыкате, губы она растянула в вечной улыбке. Наверное, лицевые мышцы совсем застыли от ботокса, и не улыбаться она уже просто не может. Редкие волосы оранжевого цвета она с помощью геля уложила в высокую башню-помпадур, они напоминали пышную, но тонкую корочку на крем-брюле.
Чай на вкус напоминал лошадиную мочу, процеженную сквозь носки бомжа, и все-таки я его выпила — исключительно потому, что Ленивец зашипел на меня, когда я попыталась незаметно вылить его в стоящий у дивана горшок с экзотической орхидеей.
Миссис Лудицки сразу приступила к делу:
— У меня пропало кольцо. Вчера в торговом центре меня ограбили и…
Я перебила ее:
— Крадеными вещами не занимаюсь. Это совершенно другая область магии.
— Будьте так добры, дослушайте до конца, — отрезала старушка. — Увидев грабителей, я сразу пошла в туалет, где сняла с себя все украшения. Я ведь знаю, что вы за люди… ну, преступники то есть, — торопливо добавила она. — Не обижайтесь, я не имею в виду всех оживотненных…
— Конечно-конечно! — покивала я.
Истина в том, что все мы преступники. Убийцы, насильники, наркоманы. Отбросы общества. В Китае зоолюдей казнят из принципа. Зверь, который всегда с тобой, — вечное напоминание твоей вины. Твоего греха.
— Что же случилось после того, как вы сняли с себя все украшения?
— Сейчас расскажу. Мне никак не удавалось снять кольцо. Я носила его не снимая восемь лет… С тех самых пор, как умер Ублюдок.
— Ваш муж?
— Видите ли, в кольцо вделан его прах. Пепел как-то обрабатывают и вплавляют в платину; получается тоненький ободок. В общем, сделать другое такое кольцо невозможно. И потом, знаю я, что бывает, если с вас не могут снять кольцо. Когда ограбили двоюродную сестру моей соседки, ей отрубили палец огромным грязным ножом!
Я сразу поняла, куда она клонит:
— И вы решили намылить палец, да?
— Да, и кольцо соскользнуло — упало в унитаз и провалилось в канализацию.
— В канализацию, — эхом повторила я.
— Именно так я и сказала!
— Можно? — спросила я и потянулась к руке миссис Лудицки. Рука была красивая, может, чуть пухловатая, густо напудренная. Даже сквозь толстый слой пудры проступали многочисленные морщины. Руки откровеннее, чем лицо, выдают истинный возраст. Может быть, на руки ботокс не действует, а может, такая операция слишком дорого стоит. — На каком пальце вы носили кольцо?
— На безымянном, милочка. Обычно на этом пальце и носят кольца.
Я закрыла глаза и нажала на подушечку ее пальца — возможно, нажала слишком сильно. И передо мной сразу блеснуло кольцо, похожее на размытый серебристый нимб. Оно лежало в воде, в вонючей темноте. Я не стала сразу определять точное место. Знала, что излишняя сосредоточенность приводит к мигрени — так же как, например, быстрый бег. Главное дело сделано: я ухватила кончик нити. Отделившись от старушки, нить повела меня в центр города, точнее, в его недра.
Открываю глаза, вижу, что миссис Лудицки пристально смотрит на меня, как будто хочет пробуравить мне череп и посмотреть, как крутятся мозги. За ее пышной полупрозрачной прической я увидела горку, уставленную фарфоровыми статуэтками. За стеклом стояли хорошенькие пастушки и ангелочки, игривые котята и целый ряд танцовщиц фламенко.
— Оно в канализации, — без выражения сказала я.
— Мне показалось, мы это уже установили.
— Терпеть не могу канализацию. — Моя неприязнь выросла не на пустом месте. Вы удивитесь, если узнаете, сколько утерянных вещей оказывается в канализации.
— Ах, простите, что оскорбила ваше достоинство, мисс Чистюля! — отрезала миссис Лудицки.
Я не очень обиделась, потому что с интересом наблюдала за ее неподвижными лицевыми мускулами.
— Так беретесь вы за работу или отказываетесь?
Конечно, я взялась за работу. Задаток в пятьсот рандов, полученный от миссис Лудицки, был для меня совсем не лишним. Еще столько же она посулила заплатить после того, как я верну ей кольцо. Пришлось спускаться в ливневый сток под торговым центром Килларни и копошиться там по щиколотку в дерьме. Ну, не совсем в дерьме в буквальном смысле слова — нечистоты текут по другим трубам. Но у стоячей воды, в которой плавают дохлые крысы, использованные презервативы и другой мусор, тоже аромат неслабый, уж вы мне поверьте!
Клянусь, я до сих пор чувствую эту вонь, несмотря на отбеливатель. Стоило ли дело тысячи рандов? Даже и близко не стоило. Проблема в том, что для нас, машави, то есть наделенных даром, наш дар — не столько работа, сколько призвание. Тебе не дано выбирать, какой у тебя будет талисман… И какие новые способности у тебя появятся.
По пути я заношу связку ключей в магазин по продаже сотовых телефонов — точнее, в квартирку наверху, потому что сам магазинчик еще заперт. Владелец магазина, камерунец, так мне благодарен, что обещает скидку на эфирное время в виде премии. Из-за его ног выглядывает малышка, одетая в розовый пушистый костюмчик медвежонка; она хватает отца за ноги пухлыми пальчиками. Я догадываюсь: ей дали поиграть ключами, она грызла их, а потом ей надоело играть, и она вышвырнула связку на улицу в час пик. Такая работенка стоит пятьдесят рандов. Для меня привычное задание, и выполнить его оказалось несложно. По опыту я знаю, что старушки вроде миссис Лудицки встречаются редко.
Я иду по Эмпайр, через Парктаун, прохожу мимо бывшего Йоханнесбургского колледжа. Из некоторых проезжающих машин мне враждебно гудят. Я показываю им средний палец. Я не виновата в том, что они живут в своих изолированных пригородах и еще не привыкли к виду зоолюдей. Хорошо, что пока Килларни не обнесли высоким забором с колючей проволокой наверху… Пока.
До дома миссис Лудицки еще два квартала; надо повернуть с Оксфорд-стрит, подальше от плотного потока машин, вызывающего у меня головную боль, которая сдавливает виски так, будто в голове засел термит. И вдруг я чувствую, как нить слабеет.
Ленивец в ужасе взвизгивает и цепляется за меня; его длинные когти впиваются в кожу до крови.
— Знаю, приятель, знаю! — шепчу я на бегу. Сжимаю в кулаке лежащий в кармане холодный металлический ободок, как будто надеюсь подзарядиться от него. Чувствую почти незаметную пульсацию, но нить распутывается.
Мы с Ленивцем еще ни разу не теряли нити. Даже когда потерянная вещь как будто находилась вне пределов досягаемости. Однажды рукопись одного начинающего писателя развеяло в парке Эммаренция-Дам, и все же я по-прежнему чувствовала связь, идущую от него к каждой странице. А сейчас у меня возникло такое чувство, будто между кольцом и его владелицей отсыхает пуповина.
Рядом с подъездом миссис Лудицки я вижу карету скорой помощи и полицейский фургон, на фоне серой стены крутится красно-синий проблесковый маячок. Ленивец негромко хнычет.
— Все хорошо, — говорю я, задыхаясь, хотя совершенно уверена: ничего хорошего меня не ждет.
Слившись с толпой зевак, я вздрагиваю, когда меня вдруг берут за локоть.
— Что с вами, дорогуша?
Видимо, мне совсем плохо, потому что я не заметила в толпе странную парочку — тощую и долговязую женщину, похожую на ангела с огромными черными крыльями, и низкорослого толстячка с мальтийским пуделем, выкрашенным в нелепый оранжевый цвет — в тон шарфику у мужчины на шее. Толстяк и задал мне вопрос. На нем дорогие очки и безукоризненный костюм — складка на брюках острая, как челка у него на лбу. Его Пудель бросает на меня скучающий взгляд и нехотя виляет хвостом. Не скажу, что я в восторге от Ленивцев, но, по крайней мере, меня не наделили живым ершиком для туалета! Или грифом — я сужу по жутковатой лысой голове, которая качается вверх-вниз за плечами у тощей дылды и время от времени ныряет под крыло.
Возраст и даже в каком-то смысле пол дылды определить трудновато. Я бы дала ей от тридцати двух до пятидесяти восьми лет. Голова у нее почти лысая, как после химиотерапии, редкие пряди черных волос липнут к черепу. Брови у нее тонкие, выщипанные в ниточку. А может, она нарочно старается выглядеть пострашнее? На дылде тонкие серые рейтузы, заправленные в сапоги для верховой езды, а сверху — белая рубашка с закатанными рукавами. На груди крест-накрест кожаные ремни. Наверное, портупея предназначена для Птицы, сидящей у нее на спине.
— Что здесь случилось? — спрашиваю я у коротышки с шавкой.
— У-бий-ство! — театральным шепотом отвечает он, прикрыв рот ладонью. — Убили старушку со второго этажа. Ужас! Хотя я слышал, что она потрясающе хорошо сохранилась!
— Полицейские что-нибудь сказали?
— Пока нет, — отвечает дылда неожиданно низким, хрипловатым голосом, какой бывает у джазовых певиц.
Она говорит с каким-то восточноевропейским акцентом — то ли русским, то ли сербским. При звуках ее голоса Птица перестает чистить перья, и над плечами женщины нависает длинная шея с бородкой, как у индюка. Птица кладет морщинистую голову дылде на грудь; длинный острый клюв метит ей в бедро. Я присматриваюсь. Нет, у нее не Гриф — Марабу! Дылда нежно гладит Марабу по пятнистой голове — так можно гладить ребенка или любимого. Она так похожа на свою птицу, что я тут же окрестила ее Марабу.
— Откуда же вы знаете, что ее убили?
Мальтиец ухмыляется:
— Как вам известно, дорогуша, почти ни одному машави не удается самому выбрать себе животное… Но у Амиры особый дар. Она чует падаль. Ее ощущения обостряются рядом с местами убийства, хотя она любит и хорошие автокатастрофы. Верно ведь, лапочка?
Марабу улыбается в знак согласия — если только можно назвать ее гримасу улыбкой.
Из дома выходят санитары с носилками, на которых лежит тело в сером пластиковом мешке. Они затаскивают носилки в машину скорой помощи.
— Извините, — говорю я, проталкиваясь вперед. Санитар захлопывает задние дверцы, подает знак шоферу, чтобы тот выключил мигалку. Мертвым уже некуда спешить. И все-таки я должна спросить. — Там миссис Лудицки?
— Ты что, ее родственница? — раздраженно спрашивает санитар. — Если нет, это не твое дело, зоодевочка!
— Я работаю на нее.
— Тогда тебе крупно не повезло. Никуда не уходи! Полицейские наверняка захотят с тобой побеседовать.
— Хоть намекните, что с ней случилось!
— Скажем, так, солнышко: тихая смерть во сне — это не про нее.
Скорая испускает придушенный вой и выезжает на дорогу, увозя миссис Лудицки. Я сжимаю кольцо в кармане так крепко, что сапфиры впиваются мне в ладонь. Ленивец прячет морду у меня на шее, тычется в меня носом… Жалко, что я не могу его утешить.
— Грязное дело, — сочувственно замечает Мальтиец.
— А вы-то здесь при чем? — злюсь я непонятно почему. — Вы что, из полиции?
— Что вы, нет! — смеется толстячок. — Она бы, может, и хотела побежать за «скорой», — он кивает в сторону дылды, — да смысла нет!
— Примите наши соболезнования в связи с утратой, — говорит Марабу.
— Не стоит, — отвечаю я. — Я видела ее всего один раз.
— Позвольте спросить, какие именно услуги вы оказывали старушке? Были ее секретаршей? Ходили за покупками? Ставили ей клизму?
— Я кое-что для нее искала.
— И нашли?
— Я всегда нахожу.
— Лапочка, ну надо же, какое чу-дес-ное совпадение! Нет-нет, я вовсе не радуюсь, что ваша хозяйка умерла… Смерть — всегда ужасна. Просто дело в том… Видите ли…
— Мы тоже кое-что ищем, — перебивает его Марабу.
— Вот именно! Спасибо, — поворачивается к ней Мальтиец. — И значит, такой у вас… так сказать… дар? Ну да, ну да. Может быть, вы и нам поможете?
— Что я должна найти?
— Видите ли, Амира сказала «кое-что», а на самом деле мы ищем кое-кого.
— Извините, но людьми я не занимаюсь.
— Но вы ведь даже не знаете, о ком речь!
— И не нужно. Я не ищу пропавших людей.
— Мы хорошо заплатим.
Птица на спине дылды расправляет крылья, и я вижу белые стрелки с внутренней стороны черных перьев. Крылья у птицы обрезаны, а вместо лап — изуродованные обрубки. Теперь понятно, почему дылда постоянно таскает птицу на себе.
— Столько вам еще ни за один заказ не платили!
— Соглашайтесь, дорогуша. Ваша клиентка только что отбросила коньки. Простите за откровенность… Но что еще вы умеете делать?
— Я вас совсем не знаю…
— Совершенно верно! Какое упущение! Извините… Вот! — Марабу достает из нагрудного кармана мятую визитку и зажимает между искривленными пальцами с красивыми, холеными ногтями. Карточка с бесцветным тиснением — белое на белом и шрифт простой без засечек:

«Марабу &amp; Мальтиец
ПОСТАВКИ».

— А поконкретнее?
— Думайте что хотите, мисс Декабрь! — отвечает Марабу.
Ленивец глухо ворчит, как будто я и сама не понимаю, что крепко влипла. Сосредоточиваюсь, стараюсь увидеть их потерянные вещи. Видимо, они заранее навели обо мне справки. Мне тоже необходимо хоть что-то узнать о них.
Мальтиец совершенно чист — так бывает, но редко. Потери не прослеживаются либо у патологически мелочных педантов, либо у тех, кому на все наплевать. И все-таки мне становится не по себе. Последним виденным мною человеком без единой потери стала уборщица из «Элизиум-Хайтс», которая бросилась в открытую шахту лифта.
Зато вокруг Амиры поразительно яркие картинки. Должно быть, от страха мое восприятие усилилось. Коктейль из адреналина и дара — опасная штука. Никогда еще мне не удавалось разглядеть потерянные вещи так отчетливо. Как будто вместо дешевой «мыльницы», у которой к тому же объектив запачкан вазелином, мне вдруг дали дорогую зеркалку.
Я отчетливо вижу вещи, которые в свое время потеряла Марабу. Вот бежевые кожаные шоферские перчатки, мягкие и немного выцветшие от времени. На одной недостает пуговицы на запястье. Грязная книга с вырванными страницами, причем те, что остались, покоробились от влаги; обложка наполовину оторвана. Различаю узор сепией, начало заглавия: «Дерево, которое…» И еще я вижу пистолет. Черный, короткоствольный — как будто из фильма семидесятых годов прошлого века. Я различаю даже буквы на стволе: «Вектор».
Не ведая о том, что я незаметно для них изучаю их потери, Мальтиец с широкой улыбкой смотрит на меня. Его крашеная шавка тоже улыбается, радостно вывалив розовый язык между острыми зубками.
— Нам и правда очень нужна ваша помощь! Скажу больше: без вас у нас ничего не получится. Ваш труд будет оплачен очень, очень щедро.
— Почем я знаю? Не люблю, когда кто-то сует нос в мои дела.
— Вы ведь давали объявление, — улыбается Марабу.
— Мне не нравится, как вы выглядите…
— О, вы про Амиру? Да, вид у нее жутковатый, но на самом деле она просто застенчивая, — отвечает Мальтиец.
— И еще я терпеть не могу мелких собачонок. Так что… спасибо за предложение, но не пошли бы вы к дохлому козлу в задницу?
Мальтиец морщится:
— Фу, какая мерзость! Надо будет запомнить!
— Возьмите. — Дылда тычет мне карточку. — Может, еще передумаете.
— Не передумаю!
Но я передумала.

Глава 2

Миссия Ливингстон [для: eloria@livingstone.drc]
21 марта 2010, 08.11
Кому: адресат не указан
Тема: послание в бутылке
Всем, кого это касается! 
«Меня зовут Элория Бангана. Я живу в ДРК, или Демократической Республике Конго. Мне 13 лет. Моих родителей убили, и я встала перед выбором: стать проституткой или переодеться мальчиком и работать на колтановых рудниках.
Мне повезло, потому что для своего возраста я очень маленькая. На вид мне можно дать 9 или 10 лет. Поэтому я пошла работать на рудники. Я заползаю в узкие шахты с лотком для просеивания руды и лопатой. Но чаще я работаю просто руками. Пальцы у меня потрескались и часто кровоточат, потому что я скребу ими грязь.
Нам сказали, что из колтана делают сотовые телефоны. Не знаю, как можно сделать сотовый телефон из грязи. А еще колтан нужен для компьютеров и компьютерных игр. Получается, вся техника работает на грязи. Правда, смешно?
Мой двоюродный брат Фелипе рассказывал, что играл в компьютерную игру в Киншасе. Нажимаешь кнопки — и стреляешь, ходишь, наносишь удары кулаками или ногами. Фелипе это быстро надоело.
Больше компьютерных игр Фелипе любил футбол. Раньше я тоже играла с ним в футбол, только не по-настоящему. Мы называли игру „три жестянки“, потому что мы пинали банки из-под консервов. Правила такие же, как в футболе. Может быть, когда-нибудь я вас научу. Больше мы в жестянки не играем: повстанцы говорят, что на игры нет времени. Мы здесь для того, чтобы работать, а не играть. Мой двоюродный брат Фелипе попробовал убежать, и его убили выстрелом в спину. Он умер. Мне было очень грустно. Мы все очень испугались.
За килограмм колтана мне платят семь американских центов. Повстанцы взвешивают колтан на весах, но они жульничают. Сестра Мерсия — она работает в миссии — говорит, что колтан стоит в сто раз больше, чем нам платят. Она говорит, что нас используют как рабов.
Иногда мне бывает трудно ее понять, потому что она из Америки. Она перевела мое письмо, ведь я говорю по-французски, а по-английски совсем не так хорошо. Сестра Мерсия очень добрая и милая. Она учит меня работать на компьютере. А еще штопает мне одежду и иногда дарит апельсины.
Может, вам интересно, почему я вам пишу? Сестра Мерсия говорит, что весь мир должен узнать о том, что у нас здесь происходит. Она просит передать, чтобы вы не беспокоились. Мы не просим денег. Мы просим о помощи.
В наш сиротский приют, где работает сестра Мерсия, — я живу здесь после того, как меня спасли, — пришла беда. Повстанцы перерезали телефонные провода и отрезали нас от мира. У нас остался один сотовый телефон, который мы от них спрятали; в телефоне есть WAP-протокол для выхода в Интернет, поэтому мы можем посылать электронные письма, только надо подняться повыше, на гору, там повстанцы не видят.
Мое письмо — как послание в бутылке. Мы пускаем его в океан и надеемся, что кто-нибудь его найдет.
Но главная беда не в этом. Заведующего нашим приютом, отца Кихота, похитили повстанцы. Они требуют, чтобы мы заплатили им 200 тысяч долларов, и тогда он вернется к нам целым и невредимым.
Отец Кихот не только очень храбрый, но еще и очень умный. Он перевел все приютские деньги на свой банковский счет в Америке, и теперь повстанцы не могут до них добраться. Правда, и мы тоже не можем — ведь у нас только сотовый телефон с WAP-протоколом.
У нас есть пароль и код авторизации (сестра Мерсия говорит, вы знаете, что это такое). А значит, добрые самаритяне могут нам помочь.
Нам нужны деньги, чтобы кормить других детей (здесь много совсем маленьких, даже младенцев, и много раненых или больных) и чтобы заплатить выкуп за отца Кихота.
Пожалуйста, помогите нам! Если вы сможете войти в банковский счет отца Кихота, переведите нам часть денег телеграфным переводом. Сестра Мерсия говорит: мы не рассчитываем, что вы поможете нам бесплатно. Она говорит: тому, кто рискнет нам помочь, мы заплатим 80 тысяч долларов. Она просит ответить ей напрямую по электронной почте: dogood@livingstone.drc.
Сестра Мерсия говорит, что мы должны молиться, чтобы мое послание прочел человек добрый, хороший и сильный. Молюсь, чтобы им оказались вы.
Искренне ваша,

Элория Бангана».

Глава 3

Мы с инспектором Тшабалалой сидим в кабинете для допросов. Между нами на столе лежит кольцо миссис Лудицки. Вот уже двенадцать с половиной минут мы молчим. Я считаю секунды: один аллигатор… Два аллигатора… Семьсот пятьдесят один аллигатор…
Инспектор Тшабалала забывает, что я уже сидела за решеткой. Семьсот шестьдесят шесть аллигаторов… Те, у кого есть голова на плечах, занимают за решеткой выжидательную позицию. Если надо, я умею ждать. Я умею выжидать, как никто. Семьсот семьдесят четыре аллигатора… Суетиться начинает Ленивец. Он пыхтит мне в ухо и массирует лапами спину. Восемьсот аллигаторов…
Инспектор Тшабалала ждет, когда же я занервничаю. Когда нарушу молчание. Восемьсот двадцать шесть аллигаторов… От страха я невольно скажу что-нибудь лишнее, проболтаюсь. Восемьсот тридцать девять аллигаторов… Поэтому нужно занять мозги чем-нибудь полезным. Например, счетом. Восемьсот сорок два аллигатора…
Лицо инспектора безупречно, нарочито непроницаемо, как трехмерный макет, который движется лишь с помощью аниматора. Восемьсот шестьдесят аллигаторов… Я наблюдаю за тем, как она наблюдает за мной; пользуюсь возможностью рассмотреть ее получше. Лицо у нее круглое, щеки выпирают, как яблоки, а под глазами как будто набитые мешки. Многочисленные косички на голове заколоты «невидимками». Не очень-то практичная прическа для сотрудницы полиции — правда, она ведь инспектор, а не простая патрульная. В носу, там, где раньше было кольцо, остался шрамик. Восемьсот восемьдесят четыре аллигатора… Может быть, когда она не на дежурстве, она носит в носу бриллиантовый «гвоздик»? А может, она вообще ведет двойную жизнь. Например, придя со службы, балдеет под панк-рок или пишет диссертацию по философии. Девятьсот два аллигатора…
На лацкане ее темно-синего пиджака пятно — похоже, от томатного соуса. Девятьсот одиннадцать аллигаторов… А может, это кровь. Может, перед тем, как идти допрашивать меня, она в соседнем кабинете для допросов зверски избила другую подозреваемую. Девятьсот двадцать два аллигатора… Я бы просканировала ее на предмет потерянных вещей, но все полицейские участки в обязательном порядке оборудованы блокираторами магии — специальным инфразвуковым устройством. Человеческий слух не способен воспринимать сверхнизкие частоты, хотя организм все равно реагирует на низкочастотные звуковые волны. Именно поэтому, как считали ученые, люди испытывают необъяснимый ужас в местах, где обитают привидения и различные божества. Низкие частоты испускают не только потусторонние силы, но и вполне человеческие изобретения: лопасти вентилятора, например, или трубы самого низкого регистра в церковных органах. Девятьсот тридцать два аллигатора… Так считалось раньше, до того, как мир изменился. Тот мир, каким мы его знаем, очень хрупок. Вот появился некий афганский полевой командир с Пингвином в бронежилете — и вся мудрость, накопленная за долгие годы наукой и религией, летит в тартарары. Девятьсот сорок восемь аллигаторов…
Инспектор Тшабалала наклоняется, берет со стола кольцо и рассеянно вертит его между пальцами. Девятьсот пятьдесят три аллигатора… Она вздыхает. Девятьсот шестьдесят один аллигатор… Опускает голову.
— По-моему, оно того не стоит, — говорит инспектор. Ленивец от неожиданности икает. Похоже, он уже задремывал — а что тут такого? Он спит часов по шестнадцать в день.
— Вы так думаете? — Мне приходится откашляться, и от этого я злюсь сама на себя.
— Ты, наверное, думала, что неплохо на нем заработаешь. За него можно выручить пять тысяч рандов — если докажешь, что кольцо твое. Но никаких документов у тебя нет. Максимум, на что ты могла рассчитывать, — восемь сотен в ломбарде. Неужели у тебя так туго с деньгами, Зинзи?
Инспектор Тшабалала то надевает кольцо на палец, то снимает его; дешевый трюк, с помощью которого можно произвести впечатление разве что на школьницу.
— Не знаю, как бы отнесся к этому мистер Лудицки.
— К чему отнесся?
— Что его заложили в ломбард. Плохая карма! Он бы стал меня преследовать. — Я склоняю голову набок и кошусь на Ленивца. — Мне и без того проблем хватает!
— О чем ты?
— Это кольцо сделано из мертвеца. Вы, инспектор, плохо подготовились к допросу!
Она моргает глазами — правда, всего один раз.
— Ну ладно. Говори, что ты собиралась сделать с кольцом?
— Вернуть его. Я выполняла заказ. Я уже все объяснила вашим сотрудникам там, у дома миссис Лудицки… Причем не один раз.
— Вся квартира в твоих отпечатках пальцев.
— Я побывала у нее два дня назад. Она угощала меня чаем — отвратным, кстати. Может, расскажете, как она умерла?
— Лучше ты мне расскажи, Зинзи.
Ленивец покусывает мне плечи — если бы он мог, он бы ногами затолкал меня под стол. Намекает на мою бестактность.
— Ладно, — говорю я, отчего Ленивец впивается мне в плечо по-настоящему. Я дергаю плечом, чтобы стряхнуть его. — Давайте сообразим. Она скончалась у себя дома, в квартире. Ее застрелили? — Я почему-то отчетливо представляю себе старинный пистолет с надписью «Вектор» на стволе, хотя и понимаю, что это нелепо. — Зарезали? Ударили тупым предметом? Она подавилась черствым печеньем?
Инспектор Тшабалала продолжает играть с кольцом: то надевает на палец, то снимает, то зажимает в кулаке. Потом достает из сумки коричневую картонную папку и быстро распахивает ее. В папке снимки — много снимков. Она придвигает их мне под нос и внимательно смотрит, как я отреагирую.
— Вот ты сама и скажи! — говорит она.
В проеме парадной двери лежит тапка из овечьей шерсти. Носок весь в крови; кровь забрызгала стену и картину с кувшинками в рамке.
Пятно крови на стене; похоже, кто-то сползал по ней вниз на пол, оставляя за собой кровавый след.
Черный плащ в ванне; из душа тугой струей хлещет вода, отскакивая от пластика и лужи засохшей крови. Раковина в розовых пятнах.
Застекленная горка валяется на полу. Повсюду кровавые следы. Кто-то пытался уползти.
Осколки фарфоровых статуэток по всей квартире. Буквально везде! На телевизоре розовый зад херувима. С кухонного пола ласково улыбается отбитая голова Крошки Бо-Пип. Рядом разбитые в пыль овечки.
Миссис Лудицки сидит на полу, прислонившись к дивану. Ноги раскинуты в стороны в виде буквы «А». Голова запрокинута назад и вбок под неестественным углом. Если бы не морщины и не раны, можно было бы подумать, что она пьяна в стельку — девочка-подросток на домашней вечеринке перебрала коктейлей. На ней бесформенная шелковая блузка, пропитанная кровью. В нескольких местах блуза прорезана насквозь; видны бюстгальтер телесного цвета и многочисленные раны. На одной ноге тапка, вторая нога босая. Ногти покрыты лаком темно-лилового цвета. Глаза у нее открыты — холодные, остекленевшие, как у Крошки Бо-Пип. Прическа — корочка на крем-брюле — размазалась по подлокотнику.
— Да, теперь вижу, что она не подавилась черствым печеньем, — говорю я. Судя по всему, ее и не застрелили.
Тшабалала резко выдыхает сквозь стиснутые зубы и косится на дверь. Она постукивает по фотографии пальцем и говорит:
— Здесь не обычная кража! Семьдесят шесть ножевых ран! Судя по всему, ей кто-то мстил.
— У нее что-нибудь пропало?
— Мы попросили ее экономку внимательно все осмотреть… Она до сих пор в шоке. За что? Может, хочешь мне что-то сказать?
— Телевизор на месте? DVD-плеер? Украшения?
— Кольцо мы нашли у тебя в кармане, — ухмыляется инспектор Тшабалала.
— Я ее не убивала, — говорю я.
Она тянет паузу. Девяносто семь аллигаторов, девяносто девять, сто двадцать восемь…
— Не забывай, Зинзи, мы прекрасно знаем, на что ты способна, — говорит она наконец. Я ерзаю на дрянном пластмассовом стуле серого цвета. Сколько раз я уже слышала одно и то же — оскомину набило! Она перешла в нападение — значит, у нее абсолютно ничего нет.
— Инспектор, это противоречит конституции!
— Побереги болтовню для правозащитников, любителей зоолюдей.
— Скорее для Общества защиты прав животных.
— Что?
— Я имею в виду защитников прав животных. Собак, ездовых лошадей, кошек, лабораторных крыс. Есть еще принципиальные противники кастрации. Надеюсь, инспектор, вы просто не подумали. За расистские высказывания можно здорово поплатиться… Выговор в личном деле…
— Я только напомнила, что тебе уже случалось убивать.
— Мне дали срок не за убийство, а за соучастие в убийстве.
— Существо у тебя на спине говорит иначе.
— Он Ленивец.
— Он — твой грех.  Знаешь, скольких людей я застрелила за одиннадцать лет службы в полиции?
— Если угадаю, что мне будет? Наградят медалью?
— Я подстрелила троих. Правда, всех не до смерти.
— Наверное, вам стоит чаще тренироваться в тире.
— Хороший полицейский стреляет не для того, чтобы убить, а для того, чтобы остановить преступника.
— А, значит, вот вы кто — хороший полицейский?
Она всплескивает руками:
— Ты видишь у меня зверя?
— Может, у вас совесть нечиста. Помнится, раньше активно изучали социопатов, психопатов…
— Знаешь, в чем между нами разница? — перебивает она, вертя кольцо между пальцами. — За мной Отлив не явится. — Она раскрывает ладонь и осторожно выкладывает кольцо на самую середину стола.
Я позволяю ей насладиться победой. Один аллигатор… В конце концов, за кем останется последнее слово — лишь вопрос времени. Два аллигатора…
— Не волнуйтесь, инспектор, — говорю я. — У вас еще полно времени, чтобы облажаться.
К тому времени, как я выхожу из полицейского участка района Розебанк, день испорчен окончательно. Кольцо миссис Лудицки копы оставили у себя; кроме того, они конфисковали у меня «вещественное доказательство» — пятьсот рандов — и заставили подписать сто миллиардов протоколов.
Камеры видеонаблюдения на доме миссис Лудицки четко засекли все мои передвижения. Пришла в среду, в одиннадцать ноль три, расписалась, вышла в одиннадцать сорок. Снова пришла сегодня утром в семь тридцать шесть. Уехала в восемь девятнадцать после ожесточенного спора. На меня надели пластиковые наручники и затолкали на заднее сиденье полицейской машины.
На самом деле в конце концов они все же вынуждены были отпустить меня именно из-за моего криминального прошлого. Все подробности обо мне есть у них в деле.

Зинзи Лелету 
Декабрь, № 26841AJHB
Удостоверение личности № 7812290112070
Оживотнена 14 октября 2006 г.
(см. дело № 900/14/10/2006, Розебанк; убийство Тандо Декабря)
Умеет отыскивать утерянные предметы.

Значит, мои показания подтверждаются. Хотя очаровательная инспектор Тшабалала по-прежнему требует, чтобы Бенуа явился в участок и дал показания. Рассказал, где я была в шесть часов тридцать две минуты утра — именно в то время загадочным образом испортились камеры наружного наблюдения, а соседи миссис Лудицки сообщили, что слышали крики. Сначала они заволновались, но потом снова уснули — решили, что по телевизору показывают ужастик, а старушка вконец оглохла и включила звук на полную мощность. Вот что сообщила мне инспектор Тшабалала перед тем, как вышвырнуть меня из участка пинком под зад.
Какие люди козлы!

Глава 4

«Ежедневная правда»
23 марта 2011 г.
Криминальная хроника с Мандлакази Мабусо

Привет, ребята! Вот и прошел еще один кошмарный день в городе-мечте. В пятницу в торговом центре «Килларни» бесчинствовали вооруженные грабители, а вчера та же самая банда совершила налет на Истгейт! Жертв нет, но представьте, какой шок пережили обычные покупатели, пока по торговым залам носились парни с «Калашниковыми». Прежде чем скрыться, банда обчистила ювелирный магазин и закусочную «Чекерс». Ну а охранники? — спросите вы. А охранники, пока бандиты развлекались, делали вид, будто ничего не происходит. Понять их можно; по словам очевидцев, с бандитами был лев. Невольно задаешься вопросом: не пора ли, в конце концов, ввести пропускную систему для зоолюдей?
Для разнообразия расскажу об удачном завершении дела на Линден. Вчера одна молодая мамочка возвращалась с ребенком из яслей. Ее машину угнали, но на перекрестке, всего в паре кварталов от места угона, бандиты сжалились и выбросили младенца из машины вместе с детским креслом. И так бывает! Даже у гангстеров иногда есть сердце.
Зато обоняние отсутствует. В одном гараже в Сирилдене полицейские обнаружили партию сгнивших морских ушек стоимостью несколько миллионов рандов. Гараж вскрыли после многочисленных просьб соседей, которые жаловались на сильную вонь протухшей «морской слизи». Как известно, морские ушки считаются сильным афродизиаком. Думаю, не нужно напоминать, что промысел этих моллюсков строго регламентируется… Ха-ха, напомните законы триадам, которые тоннами поставляют морские деликатесы в Китай!
Перехожу к событиям в мире спорта. Оказывается, нападающий нашей сборной по футболу Кабело Нонголоза хорошо бьет не только по мячу. Его подружка, известная тусовщица Квини Мугудамани, во вторник заявила, что футболист нанес ей тяжкие телесные повреждения. В доказательство девушка предъявила следы побоев (синяки) на лице. Похоже, Квини снова придется делать пластическую операцию носа. Лучше бы она научилась, наконец, выбирать нормальных спутников жизни!

Мандлакази Мабусо

Глава 5

Люди очень доверчивы. Задача стоит только в том, чтобы придумать правдоподобную историю. Тексты типа «помогите-бедной-вдове-бывшего-министра-получить-25 миллионов-наворованных-при-старом-режиме-денег» настолько приелись, что на них не клюнула бы даже моя мать. Я знаю, о чем говорю: обвести вокруг пальца мою мать чрезвычайно легко!
Смахиваю с ноутбука шерсть мангуста вместе с блохами и включаю его. Надо проверить клев.
Я сочиняю шаблоны так называемых «нигерийских писем»: прошу помощи в проведении многомиллионных операций за нескромный процент от сделки. В небольшом городке прорвало плотину; одна пожилая владелица затопленного особняка хочет по дешевке распродать свой бесценный антиквариат. Жительница Чечни бежала от русских погромов, прихватив с собой фамильные бриллианты. Сомалийский пират обрел Иисуса и хочет получить отпущение грехов в обмен на собственную ракетную пусковую установку и миллионы долларов выкупных денег…
Во всех моих сказках есть доля истины. Все они актуальны. Смешно, но в ПЖ — в Прошлой Жизни — я почти не смотрела новости по телевизору. Правда, сотруднице отдела светской хроники новости ни к чему. А нормальные люди не садятся на иглу и потому не должны отдавать долги наркодилеру, сочиняя «нигерийские письма». И не скрывают источника побочных доходов от любимого мужчины, потому что он бы такого занятия точно не одобрил.
Я получила 2581 ответ. Неплохо для 49 812 писем, которые я разослала в понедельник, не считая десятков тысяч, которые не прошли спам-фильтры. Больше половины ответов — 1905 — от физических лиц с актуальными электронными адресами. Из них четырнадцать гневных отповедей, содержание которых варьируется от «да пошли вы, мошенники» до «пудрите мозги кому-нибудь другому». 292 ответа на китайском, 137 — на французском, 102 — на немецком, 64 — на арабском, 48 — на испанском и 12 — на урду. Их я прогоню через электронного переводчика попозже. Остается шесть потенциальных кандидатов. Двое выражают осторожную заинтересованность. Остальные, видимо, пребывают в полном замешательстве. Последние ответы я пересылаю Вуйо, моему «бригадиру». Если бы лохи хотя бы дочитывали письма до конца, они бы отвечали сразу ему.
Среди ответов я вдруг нахожу одно странное послание. И как оно прошло мою спаморезку? Два простых предложения — то ли полная ерунда, то ли поэзия, то ли и то и другое.

Ты питаешься отбросами с самолетов.
Одноразовые вилки оставляют на тебе свой след.

Не вижу никакой ссылки. Как и обратного адреса. И очевидного смысла… Мне становится страшно.
Кроме того, мне пришло письмо от зубного врача. Он вежливо напоминает, что прошло уже полгода после предыдущего визита, пора снова записаться на прием. Мне нужно связаться с мисс Пиллай. Я не была у зубного с тех пор, как три с половиной года назад попала в тюрьму. Письмо от зубного — закодированное требование «немедленно войди в чат». Странно. Зачем? Я не обязана докладывать до следующей недели. Открываю «скайп». Вуйо уже ждет меня в чате. Наверное, параллельно общается с «клиентами».
Вуйо.  Да?
Он отвечает сразу же, сухо, как всегда. По-настоящему его зовут, разумеется, не Вуйо, а как-то иначе. И кличек у него, скорее всего, несколько. Вуйо он для таких, как я, сочинителей «писем счастья». Я никогда не видела его вживую. Почему-то представляю, что он сидит в каком-нибудь просторном интернет-кафе, выходящем на хриплый уличный рынок в Аккре или Лагосе, и обеспечивает бесперебойную работу потогонки по производству «нигерийских писем». Но на самом деле он, скорее всего, сидит в такой же душной квартирке, как моя. Может, он даже живет в одном со мной доме. И тщательно шифруется, чтобы никто ни о чем не догадался.
Калло-99.  Приветики! Как дела? Получила очень странное сообщение непонятно от кого. Насчет вилок. Пересылаю.
Вуйо.  Не надо! Ты не знаешь, что там такое, девочка. Может быть, вирус. Может быть, плохой мути.
Калло-99.  Или просто сообщение о вилках.
Вуйо.  Кто знает? А может, это происки конкурентов. Или копов. Кидаю ссылочку — загрузи.
Калло-99.  Что за порнография? Не буду грузить неизвестно что!
Вуйо.  Внутренний брандмауэр от вирусов и шпионящего ПО. А то сообщение удали.
Калло-99.  Кстати, что там насчет зубного? Надо почистить зубной налет?
Вуйо.  Ты мне нужна для интервью. В два часа дня. Клуб «Ранд». Формат Фрэнсис. Клиенты хотят с ней встретиться.
Я холодею. Фрэнсис двадцать три года; она беженка и живет в лагере в Кот-д’Ивуаре. Она отлично умеет вести переговоры с лохами по телефону. Заигрывает с мужчинами. Прикидывается скромницей, если потенциальная жертва — женщина. В общем, быстро понимает, что нужно клиенту, хотя работает без особых изысков. Бежала от повстанцев, застряла в лагере беженцев, потому что пытается выяснить, что с ее отцом… В общем, «формат Фрэнсис» — полное говно. То есть мне он не подходит.
Калло-99.  Извини. В моем контракте такого пункта нет.
Вуйо.  Не обсуждается.
Калло-99.  А гонорар?
Вуйо.  Вычту из общего долга. Не волнуйся, я считаю.
Калло-99.  Неплохо было бы и меня посвятить в твои расчеты. Только не думай, что я тебе не доверяю.
Вуйо.  Девочка, не забывай, с кем имеешь дело!
Калло-99.  С личным, персональным живодером. Вы, ребята, за бесценок перекупили мой долг за наркоту — хромую лошадь! А теперь держите меня на крючке.
Вуйо.  Ничего себе «хромая лошадь»! Твоя лошадка дорого стоит.
Калло-99.  Знаешь, сколько стоят настоящие скаковые лошади? 150 тысяч рандов — и то если крупно повезет. Дарю! Так о чем базар? Сколько стоит моя хромая кляча?
Вуйо.  55 764,18.
Калло-99.  А моя доля?
Вуйо.  Ха-ха! О чем ты? Твой общий долг — 94 235,82.
Калло-99.  Не может быть! Сколько лохов я для вас обула?
Вуйо.  Очень даже возможно. Не забывай о процентах. Обычно мы накидываем 45 процентов, но у тебя скидка, потому что ты на нас работаешь. И потом, считается не та рыба, что на крючке, а та, что уже в ведерке.
Калло-99.  Пошел ты, Вуйо!
Вуйо.  Если дело выгорит, мы получим 50 кусков. Будешь умницей — получишь 10 процентов.
Калло-99.  А если не буду?
Вуйо.  Будешь, куда ты денешься? Ты ведь у нас профи. Твой дилер нам рассказал, как ты умеешь обрабатывать клиентов: со слезами рассказываешь о больной раком маме, о мертвой бабушке, о том, как тебя только что ограбили, когда ты шла, чтобы заплатить за кокс. Для тебя — пара пустяков.
Калло-99.  А если я откажусь?
Вуйо.  Оштрафую на 20 процентов плюс к остальным. Посчитать?
Калло-99.  Не надо, поняла.
Вуйо.  В два часа в клубе «Ранд». Оденься поприличнее, но не слишком.
Калло-99.  Беженский шик?
Вуйо.  Умница! Кстати, твоя новая фишка — колтан — идет на ура. Боссу понравилось.
Калло-99.  Может, мне еще гордиться проделанной работой?
Вуйо.  Выше нос, девочка. Жадность — порок. Они это заслужили.

В глубине души я думаю, что тоже заслужила все, что со мной происходит.
Я выхожу из «скайпа» и удаляю послание про вилки, но только после того, как копирую его в «Ворд». Присланный Вуйо брандмауэр устанавливать пока не хочется. Их методы работы мне известны. Кто знает, что там еще, кроме брандмауэра?

Клуб «Ранд» — пережиток йоханнесбургского «дикого Запада». Раньше клуб часто посещали Родс и другие деятели эпохи колониализма. Наверное, им здесь было уютно. Курили сигары, делили алмазные поля и решали судьбы империй. Тогда здесь собирались по-настоящему важные шишки, а не мелкие жулики типа Вуйо. Когда я вхожу, он ждет меня у изогнутой барной стойки. Я сразу вычисляю его потому, что он здесь лучше всех одет. На нем дорогой костюм и остроносые туфли, похожие на кожаных акул.
Завсегдатаи, которые заскакивают сюда «пропустить стаканчик в обеденный перерыв», так же напоминают о прошлом, как и интерьер клуба: дорогие люстры, позолоченные перила, карикатуры на известных членов клуба, картины маслом — чьи-то конные портреты и сцены охоты на лис. В такой обстановке Вуйо выглядит лисом, который сбежал с картины и, украдкой вернувшись по собственным следам, успел хорошенько поживиться на кухне. Мне он всегда представлялся тощим, сутулым очкариком — наверное, потому, что он вынужден целый день сидеть за компьютером. В жизни Вуйо оказывается совсем другим. У него отличная фигура, широкие плечи пловца, высокие скулы, аккуратная козлиная бородка. Он улыбается мне во весь рот. Его можно было бы даже назвать симпатичным, если бы не бриллиантовая серьга в ухе. Вроде бы и небольшая сережка, и все же сразу портит общее впечатление. Сразу становится ясно: такой выманит у тебя последние штаны и не поморщится.
Я протягиваю ему руку; он берет ее в обе свои, как будто мы старые приятели и знакомы не только заочно.
— Насколько я понимаю, мистер Бакки? — говорю я.
— Фрэнсис! Как я рад тебя видеть! — отвечает он. Говорит он лучше, чем пишет, чему я совсем не удивляюсь. Как не удивляюсь и тому, что он оказался южноафриканцем. Не все же западным африканцам и русским обирать богатых иностранцев!
— Мистер и миссис Барбер ждут нас наверху. Им не терпится, наконец, с тобой познакомиться, — ласково говорит он, как будто толстяки банкиры, сидящие у другого конца изогнутой барной стойки, могут нас услышать. Он ведет меня к парадной лестнице и уже злобно шипит на ухо: — Чего так вырядилась? Забыла, что ты беженка, а не проститутка?
— Мистер Бакки! Неужели вам не нравится мое платье? — Белое платье — самое простое из тех, что нашлись в моем гардеробе. Я решила немного оживить его, надев крупные бусы и традиционную шаль швешве.  О моем беженском статусе призвана напомнить сумка в красно-синюю клетку. В ней сидит очень недовольный Ленивец.
— Веди себя поскромнее, — предупреждает Вуйо, он же мистер Эзекиил Бакки, финансовый директор «Банка Аккры».
— Уточни, пожалуйста, что значит «поскромнее». Кого мне изображать, гордую африканскую принцессу, которая хочет вернуться на престол, или невинную девушку, чудом оставшуюся в живых после того, как ее изнасиловал отряд суданских повстанцев?
— Это значит — никаких твоих шуточек. Следи за речью!
— Ты ведь меня ни разу не видел! Ты знаешь о моих писательских талантах, но понятия не имеешь, хорошая ли я актриса!
— Делай, что я говорю. И не раскрывай рта, пока я не обращусь к тебе. Ты нашу с ними переписку читала?
— Да. — Вот бедняги!
Мы входим в просторную библиотеку. Стеллажи уставлены дорогими изданиями; вид у них такой, словно их никто ни разу не открывал. Нас уже ждут «клиенты» — чета пожилых американцев. Миссис Барбер сидит с журналом на коленях; по-моему, она не прочла ни слова. Журнал открыт на развороте, где рекламируется конференция трехлетней давности по экономике реформы окружающей среды. Мистер Барбер стоит спиной к нам и разглядывает большие шахматы.
— Знаешь, милая, по-моему, они из слоновой кости, — говорит он, показывая миссис Барбер белого слона. У него протяжный выговор уроженца Среднего Запада.
— В Африке никогда не знаешь, где найдешь сокровище, — произношу я тоном царицы Савской.
— Ах! — Миссис Барбер взглядывает на меня. — Ах! — Она подходит ко мне, неуклюже обнимает и разражается слезами. Я смущенно, но очень грациозно переминаюсь с ноги на ногу, как и подобает девушке, пережившей ужас потери трона, семьи и — временно — громадного состояния, вернуть которое помогут мистер и миссис Барбер, считающие, что им крупно повезло.
— Друзья мои, — бормочу я. — Друзья мои!
Мистер Барбер тяжело садится, не выпуская из рук слона. Вид у него ошеломленный. Я мягко высвобождаюсь из пылких объятий миссис Барбер, но она тут же хватает меня за руку. Не без труда подвожу ее к дивану. Мы обе садимся.
— Итак, она, наконец, здесь, — говорит Вуйо. — Как я и обещал вам, она жива и невредима.
— Мы не были уверены. Мы не знали. После всего… — Миссис Барбер не заканчивает фразу и, дрожа всем телом, снова разражается рыданиями.
— На фотографиях вы выглядели по-другому, — говорит мистер Барбер, в чьей тупой голове, наконец, вспыхивает искра подозрения. Если вспомнить, что Вуйо уже вытянул из них почти девяносто тысяч рандов «на оформление документов» — анкет, паспортов, а также на взятки чиновникам и обмен валюты, а требуется еще сто сорок одна тысяча… В общем, подозрения мистера Барбера имеют под собой основания.
— Да, — с достоинством отвечаю я. — Я через многое прошла.
Миссис Барбер хлопает меня по руке, я кладу голову ей на плечо и закрываю глаза, словно вспоминая пережитые мной ужасы. Из клетчатой сумки доносится презрительное фырканье. Я делаю вид, что не слышу.
— Вы привезли деньги? — спрашивает Вуйо.
— М-да, но… — Мистер Барбер весь извивается.
— Откуда эти «но»? Мы же не лошади! Или вы лошадь? Джерри, через три дня на вашем счете будет два с половиной миллиона долларов!
— Дело в том, что нам пришлось снять всю нашу пенсию…
— Все наши сбережения…
— Джерри, посмотрите на эту девушку. Посмотрите на нее! Вы спасли ее, вытащили ее из ада! Вы с Черил сделали доброе дело. Дело, способное перевернуть всю жизнь. — Вуйо кладет руки Джерри на плечи и слегка встряхивает, словно подчеркивая свои слова. Сейчас он похож одновременно на евангелиста и корпоративного специалиста по формированию командного духа в коллективе. — А у меня для вас отличная новость. Вот ваши сертификаты из Резервного банка, как вы и просили. Все в порядке! Джерри, дело почти сделано!
— Дело почти сделано, Джерри, — повторяет за ним Черил.
Она косится на меня, и подбородок у нее снова дрожит. Я мысленно представляю, что мою улыбку с двух сторон фиксируют скобки, и опускаю голову, как будто тоже волнуюсь, как Черил. Ну прямо театр абсурда! И все же я испытываю какое-то извращенное удовольствие. Как в юности, когда вешала родителям лапшу на уши: врала, что мне нужны деньги на ремонт машины, например, или на обучение в магистратуре журфака — а я туда даже не записывалась…
Джерри придирчиво разглядывает сертификаты. Они подделаны безукоризненно, есть даже голографическая печать Резервного банка.
— Я, естественно, покажу их своему адвокату, — говорит он, но я понимаю, что он блефует. Запах денег слишком силен и заглушает шепоток сомнения нахально, как вувузела.
— Показать-то можно… — говорит Вуйо, и его почти симпатичное лицо морщится в озабоченной гримасе.
— В чем дело, мистер Бакки?
— Прошу вас, называйте меня просто Эзекиил. Мы же с вами друзья.
— Итак, в чем дело, Эзекиил?
— Из-за этого может возникнуть отсрочка.
Черил испускает протяжный стон.
— Большая отсрочка?
— Несколько недель, не больше… Два месяца максимум.
— Погодите, погодите минутку, мы ведь уже и так на многое согласились! Это все, что у нас есть. Наши пенсии, наши сбережения. Я занял денег у сына! Вы понимаете, чего нам стоило прилететь сюда? Причем уже в третий раз!
— Мистер Барбер, вы все время относитесь к делу с редким пониманием. Просто сейчас в Гане конец фискального года, и правительство ограничивает все банковские сделки на период урегулирования.
— Ничего глупее я в жизни не слышал!
— Джерри! — одергивает его Черил.
— Это же Гана! — Вуйо пожимает плечами.
— И что же нам делать?
Вуйо надолго задумывается и вдруг хлопает себя ладонью по лбу:
— Придумал! Наш банк выпускает облигации на предъявителя. Я выдам вам облигации на всю сумму вашего денежного вклада! На обналичку уйдет месяц, зато они не подпадают под ограничения, введенные правительством на восстановительный период. Так что вам ничто не грозит. И мы можем приступить к заключительному этапу операции!
— Не знаю… все как-то сложно. Может, нам лучше подождать?
— Ожидание — вот что было хуже всего, — рассеянно роняю я.
— Что, дорогая? — Черил сжимает мне руку.
— Мы не знали, убьют нас или нет… Над нами постоянно издевались, нас насиловали. По очереди. Иногда выдергивали кого-нибудь наугад. Иногда заставляли нас самих выбирать, решать, кто будет следующей жертвой. Но брали не ту, кого выбирали мы, а другую. И с этим приходилось жить — жить, зная, что ты кого-то предала.
— Ах, моя милая! Ах, моя милая! — Черил задыхается, прикрывает рот ладонью. — Ах… представляю себе нашу Мэнди! Джерри, ты представляешь? Ах!
— Я хочу сказать вам спасибо, — говорю я, глядя на свои руки, стиснутые на коленях.
— Ах! — кудахчет Черил. — Ах ты, господи!
— Ладно, — вздыхает Джерри. — Значит, облигации на предъявителя?
— Всего на семьдесят два часа. А потом вы получите два с половиной миллиона долларов! — отвечает Вуйо.
Пока мужчины обсуждают, как лучше обменять сумку с наличными на фальшивые облигации несуществующего банка, я заказываю для нас с Черил чай.
— Можно спросить, как вы намерены поступить с деньгами? — спрашиваю я у Черил.
— Купим дом для всей семьи. Для нас, Аманды, Саймона и их детей. Конечно, за два с половиной миллиона баксов можно купить и виллу в Малибу. Но мы хотим остаться в Ороре. Тогда Мэнди сможет переехать к нам из Чикаго, и мы будем проводить больше времени с внуками. Погодите минутку, у меня есть фото. — Черил достает свой телефон и показывает в нем снимок несчастного младенца, пускающего слюни, и улыбчивой девчушки с косичками и родимым пятном на щеке в виде клубничины. — Это Арчи, а это Бекки — дети Аманды. А вот Саймон… Саймон и его подруга собираются усыновить ребенка.
— Какие красивые, — говорю я, возвращая телефон.
— А как же вы, дорогая?
— Попробую начать новую жизнь, здесь это сделать гораздо проще.
— А что же приют?
— Ах да, приют… Гм… Мы подыскиваем для него здание. Можно сказать, уже нашли. Бывший дом престарелых, который можно отремонтировать. Там очень красиво. При доме есть большой парк с бассейном… Он недалеко от ботанического сада. Там будет чудесно! Мне хочется, чтобы он был похож на дом, в котором я выросла.
— Как приятно, когда у тебя вдруг появляются возможности!
— Да.
Мы обе умолкаем.
— Вам очень трудно было бежать оттуда?
— Черил, прошу вас, об этом слишком больно говорить. — Я закрываю лицо руками. Раздвинув пальцы, я вижу, как сумка снова начинает извиваться. Чтобы Ленивец прекратил, я пихаю его носком туфли.
— Ах… да, конечно! — Она кладет руку мне на плечо и снова неуклюже притягивает к себе, поглаживает по спине. — Ничего, ничего, — говорит она. — Успокойтесь, успокойтесь!
— Все устроено! — Джерри широко улыбается, как человек, с чьих плеч свалился невероятный груз. Да, сомнение — штука тяжелая. — Можно помочь вам, Фрэнсис? — Он хватает клетчатую сумку, и я не успеваю ему помешать. — Ух ты! Что у вас там — все ваше имущество?
— Джерри! — восклицает ошеломленная Черил.
— Ах, извините, я вовсе не хотел… — Но тут Ленивец, недовольно ворча, высовывает из сумки морду.
Джерри роняет сумку. К счастью, до пола всего пять дюймов, но Ленивец визжит так, будто упал с водопада Виктория.
— Матерь Божья! Что там такое?
— Джерри Барбер! Ты прекрасно знаешь, что там такое! Ах, Фрэнсис, вы должны были нам сразу сказать! — Вуйо незаметно для Барберов гримасничает, намекая на то, что мне лучше быстрее все уладить.
— Мне… было стыдно, — бормочу я.
— Что вы, детка, вам совершенно нечего стыдиться! Это не значит, что вы плохая. Это просто значит, что вы когда-то совершили дурной поступок. — Черил сурово смотрит на Джерри. — Вы умница, славная, хорошая девочка! — В глазах у нее снова блестят слезы.

Мы смотрим вслед Джерри и Черил, которые выезжают со стоянки, забитой «БМВ-Х5» и «Ауди-А4», в своем белом арендованном «фольксвагене-поло». И весело машем руками, пока они не поворачивают за угол.
— А ты и правда умница, — говорит Вуйо, передразнивая Черил.
— Заткнись, Вуйо!
— Надо будет повторить.
— Где мои двадцать процентов?
— Может быть, в следующий раз.
— Я подписывалась только на один раз. Спектакля на бис не будет.
— А как же твой должок? Девяносто четыре тысячи с лишним — сумма немалая.
— Лучше я придумаю для вас другие «рыбы»…
— А я удвою тебе процент.
— А мне плевать!
— Что, уже забыла про своего братца? — коварно спрашивает Вуйо. — Того, который умер?
— Пошел ты!
— Кстати, как поживает твой любовник — тот иностранец, мквереквере ? Как его — Бенуа, что ли? Будь осторожна, Зинзи! Ты ведь помнишь, что было в прошлый раз, когда ты стала поперек дороги серьезным людям!
Вуйо садится в «БМВ-Х5» — у него их несколько. На всякий случай запоминаю номер. Скорее всего, он фальшивый, но я обожаю собирать информацию. YZG899 GP. Я стучу в окошко. Он опускает стекло.
— Ну, что еще?
— Подвези меня!
— Купи себе машину, — отвечает он и уезжает прочь.

Глава 6

Несмотря на раннее время — сейчас всего три часа, — в «Маказе» уже не протолкнуться. Вот что бывает, когда в округе не хватает нормальных мест, где можно отдохнуть. Пивнушек и церквей по соседству хватает, но «Мак» пользуется особой популярностью, и по-моему благодаря жареной курице по-лагосски и красивому виду. Бар находится на втором этаже бывшего торгового центра, оставшегося с тех пор, когда Хиллброу еще считался шикарным районом. Когда-то здесь были дорогие отели, рестораны, модные уличные кафе и торговые центры, набитые до самой крыши предметами роскоши. Даже у Зоосити была Прошлая Жизнь.
Несколько лет назад много шумели о переделке и облагораживании района; дело закончилось тем, что к нам повадились «красные муравьи». Их так прозвали из-за красных шлемов. Они пытались выселить теперешних обитателей, самовольно захвативших квартиры в бывших шикарных домах. Довольные домовладельцы в предвкушении будущего расцвета замуровывали кирпичом входы в жилые башни… Но выселенные всегда находили способ вернуться. Предприимчивости нам не занимать. Иногда приходится кстати и дурная репутация…
Бар устроили в бывшей громадной витрине, выходящей на улицу. Раньше в витрине, как в универмаге «Мейси», вращались предметы роскоши и стильные аксессуары; помню, как-то под Рождество сюда впихнули даже «шевроле» с откидным верхом. За рулем сидел Санта-Клаус в темных очках и гавайской рубашке.
Для создания определенной атмосферы в «Маке» сохранили кусочки прошлого. В витрине стоят два манекена, мужской и женский. Мужской манекен без обеих рук, зато одет в аккуратные вельветовые брюки, ярко-зеленый свитер и мягкую шляпу с полями. У женского манекена лицо пошло пятнами; на нем изъеденное молью белое мини-платье и высокие сапоги-ботфорты. Оба манекена застыли в вызывающей позе — когда-то она считалась верхом крутизны. И все равно на фоне посетителей манекены выглядят шикарно. Завсегдатаи далеко не так хорошо одеваются.
Я сажаю Ленивца в небольшой загончик у входа. Он сразу же цепляется за ветку пластмассового дерева. Дерево украшено разноцветной гирляндой. Живых обитателей на нем хватает. Одутловатая Белка быстро запихивает в рот остатки шоколадного батончика, укоризненно верещит на Ленивца и скачет наверх, мимо занятой чисткой перьев Майны и африканского Бумсланга, безжизненным шлангом повисшего в развилке между ветвями.
— Держись от него подальше, приятель! — предупреждаю я. Разумеется, все животные среди себе подобных в основном придерживаются неписаного кодекса поведения, но… все же звери есть звери. И среди них встречаются придурки. В самом углу, в опилках, свернулся калачиком Мангуст. При нашем появлении он на секунду приоткрывает глаза и притворяется, что снова засыпает.
Бенуа и двое его приятелей, сосед по комнате Эммануил и мелкий гангстер Д’Найс, сидят в своем обычном углу, у стола для настольного футбола. Я беру у стойки бутылку тоника (как бы джин-тоник, только без джина) и подсаживаюсь к ним. Кондиционер, как обычно, сломан; их бутылки с пивом запотели. Мартышка-верветка Д’Найса сидит на столе среди пустых бутылок и играет с подставкой, украденной из отеля «Карлтон» примерно в 1987 году.
По телевизору гремит рэп; на фоне декорации, изображающей горящий город, раскачиваются потные тела. В огромных шаровых молниях высвечивается панорама Лас-Вегаса. Рэпера в леопардовой майке и цепях окружают девицы; к его ногам прильнула Гиена. Животное показывают крупным планом; гиена скалится, обнажая желтые клыки. Девицы все больше распаляются — наверное, от страха. К счастью, пожар ненастоящий. Пламя лижет плоские вращающиеся животы танцовщиц, фонтаны искр высвечивают упругие попки, выпирающие из шортиков.
— Неужели он тоже зоо? — спрашиваю я, вместо приветствия, тыча в телевизор.
— Шутишь?! — Эммануил потрясен до глубины души. Он очень милый мальчик из Руанды; ему всего двадцать лет. Подрабатывает где придется. Животного у него нет, но кто сказал, что это обязательно? У нас в Зоосити царит толерантность. Так сказать, взаимные гарантии дошедших до ручки…
— Не смеши меня, Эммануил. Мне тридцать два года. Я больше не обязана знать каждого засранца!
— Зинзи, ты что?! Как можно не знать Стрелка?!
— Что это за кличка такая — Стрелок? Он что, бандит?
— Зинзи, ты делаешь мне больно. Твои слова меня жестоко ранят!
— Ах, Эммануил, ты еще не знаешь, как я умею ранить!
— Да, он самый настоящий зоо! — вскидывается Эммануил. — Ниггер получил пулю в голову и выжил, а теперь рассказывает, что он пережил, ясно? Пуля прошла навылет. Череп пришлось собирать буквально по кусочкам!
В разговор, размахивая пивной бутылкой, встревает Д’Найс:
— Представь себе, у гиены челюсти мощнее, чем у льва. Прокусывает череп насквозь, до самого костного мозга! — Увидев, что он пролил пиво, его Мартышка оживляется. Хватает подставку и очень осторожно сгибается над коричневой лужицей.
— В черепе нет костного мозга, — говорит Бенуа.
До меня доходит, что все трое уже под мухой.
— Да ладно, ты ведь понял, что я имею в виду, — бормочет Д’Найс.
Мартышка топчется в пивной лужице. Опускает туда лапку, подносит к глазам, долго рассматривает, дрожа от радостного предвкушения, и вылизывает ладонь розовым язычком. Да они все хорошо набрались!
— Слушай дальше! — говорит Эммануил. — Стрелок решил отомстить, понятно? В больнице его сделали киборгом — вживили в башку целую кучу металла. Вот он решает найти тех ниггеров, которые его подстрелили. Находит их в каком-то притоне в Южном Централе. Заходит прямо в парадную дверь. И — бабах! — Эммануил изображает, как Стрелок разносит своих врагов с помощью воображаемого пистолета, такого огромного, что держать его приходится обеими руками. — Всех замочил, всех восьмерых! Половина из них даже ничего понять не успела, а вторая половина только и успела потянуться за своими пушками; может, кто-то вскочил с места, но он все там разнес на хрен. И девки все разбежались — как были, в чем мать родила. Представляешь, бегут голые девки, все в крови, и визжат как резаные!
— По-моему, это кино я уже когда-то видела.
Улыбка сползает с лица Эммануила, и он становится похож на побитого щенка, которого пинком ноги сбрасывают в сточную канаву. Он жалобно вздыхает. На экране Стрелка с Гиеной сменяет молодежный дуэт. Молодые парень и девушка исполняют квайто. Они очень красивые и агрессивные.
— Зинзи, прекрати изображать из себя злобную циничную старуху. — Судя по запаху, Бенуа успел принять три, а то и четыре бутылки пенного напитка. — Ты прости ее, Эммануил. Она твердолобая, ее не убедишь!
— Ха! Как будто ты меня пытаешься в чем-то убедить. Извини, Эммануил. Я не нарочно обидела твоего кумира. — Я дружески бью Эммануила кулаком в плечо. Эммануил сразу оживает. Чтобы доказать, что он меня простил, он делится со мной новыми подробностями богатой биографии Стрелка и уверяет, что все так и было. Я дожидаюсь, пока он выдыхается и умолкает, чтобы набрать воздуха в грудь, и с покровительственным видом кладу руку на плечо Бенуа: — У вас, ребята, важный разговор, или я могу его увести?
— Куда торопиться, Зи-зи?
Д’Найс относится к тем людям, которые обожают давать другим дурацкие клички, хотя их об этом никто не просит. А еще он сразу чует всякие сомнительные предприятия. Он, как всегда, в своей круглой шерстяной шапочке, а из-за вечно приоткрытого рта у него дурацкий вид. Но в дураках остаются те, кто клюет на его внешность и недооценивает его.
— Посиди, выпей с нами! — предлагает Д’Найс.
Я поднимаю бутылку тоника:
— Спасибо, Найси-Найс, у меня все с собой… — Вдруг я чувствую, как голова начинает гудеть. Как будто туда проникло мелкое насекомое и грызет, грызет… Мартышка внезапно напрягается, подается вперед, прищуривает пьяные глазки. Животное за работой. — А ну прекрати! — требую я.
— Что прекратить? — спрашивает Д’Найс с невинным видом, как будто не пытается меня прощупать. Но голова у меня перестает болеть, а Мартышка с разочарованным видом откидывается назад. Злобно косится на Д’Найса и снова начинает возиться в пивной лужице. — Как ты сегодня хорошо выглядишь, Зи-зи! — Д’Найс нарочно мне льстит, чтобы отвлечь внимание от себя. Эммануил не в курсе его уловок.
Д’Найс — настоящий гад. Его дар, его шави, заключается в том, что он высасывает из других радость — впитывает в себя чужие положительные эмоции, как губка. Естественно, если его спросить, в чем его талант, он соврет. Обычно Д’Найс говорит, что его шави — умение добывать нужные сведения. По-моему, он и это умеет. Он собирает информацию на улицах и продает за наличные всем, кто готов платить. Но сплетни он любит патологически, без всякой магии.
Можно подумать, энергетические вампиры и сами усваивают хотя бы часть высосанной из других радости. Д’Найс совсем не такой. Насколько я могу судить, Бенуа — его единственный друг; по крайней мере, единственный человек, который в трезвом виде терпит его дольше двадцати минут.
— Ты ведь меня знаешь, Д’Найс. Я зверюшка тусовочная… Кстати, о зверюшках. По-моему, твоя слегка перебрала.
Мартышка опрокидывает бутылку.
— Да пошла она! — отвечает Д’Найс, пытаясь выхватить бутылку, но прежде Мартышка успевает перевернуть ее, заодно повалив, как костяшки домино, три стакана и остатки моего тоника.
Эммануил с криком вскакивает, опрокинув стул, и хватает со стола бутылки, спасая пиво. Звенит разбитое стекло. Громко вопит Д’Найс — то обзывая Мартышку идиоткой, то требуя, чтобы ему немедленно дали тряпку вытереть лужу — и еще пива всем, за счет заведения! Потому что ничего бы не случилось, если бы стол не был шатким, как и вся здешняя дерьмовая мебель. Макази, хозяйка бара, с ним не согласна. Она зовет вышибалу Карлоса, лысого здоровяка-португальца. Эммануил поступает мудро: он исчезает — то ли в туалет, то ли купить еще пива.
Во всеобщем хаосе у нас с Бенуа появляется секунда, чтобы перекинуться парой слов.
— Как ты? — спрашивает он. Бенуа у меня очень чуткий, до него сразу доходят даже самые тонкие намеки. Если бы он еще лучше подбирал себе друзей… Но как говорится, никто не идеален.
— Бывают паршивые дни, но такого у меня еще не было.
— Что с миссис Лудицки?
— Умерла. Точнее, ее убили. Я уже почти дошла до нее, как вдруг связь… оборвалась. — Я снова чувствую внутри толчок — представьте себе инфаркт, который по ошибке спустился в кишечник.
— Так вот где ты пропада…
— Сидела в участке. Три часа меня допрашивали, но так ничего и не нарыли. Кстати, инспектор просит тебя в ближайшие дни зайти к ней и подробно рассказать, где я была сегодня утром и чем занималась.
Бенуа молчит, только рассеянно ощупывает пальцами шрамы от ожогов. На шее у него пластмассовый рубец, как у куклы Барби; рубец блестит под воротом рубашки.
— Извини, Бенуа. Понимаю, для тебя такие походы — только лишний геморрой. — Большим пальцем он медленно чертит круги на шее, поднимаясь к подбородку, и я теряю терпение. — В чем дело? У тебя документы не в порядке? Ты вроде говорил, что неделю назад их продлили… Ладно, не хочешь подтверждать мое алиби, попрошу какого-нибудь другого любовника!
Бенуа рассеянно улыбается. О других любовниках я вру очень убедительно. Но после того, как у меня появился Ленивец, я веду такую моногамную жизнь, что готова кинуться даже на банан, который используют в качестве учебного пособия, когда учат предохраняться от СПИДа.
— Мне сегодня позвонили, — наконец говорит Бенуа.
— Кто? — воинственно спрашиваю я, хотя уже все знаю. Я все знаю заранее.
— Перестань, Зинзи. Мне звонила жена.
У меня снова, во второй раз за день, возникает то же чувство. Сердечный приступ в кишках. В животе тянущая боль; все крутит и ноет. Ленивец в загоне поднимает голову и вопросительно верещит. Я едва заметно качаю головой.
— Замечательно, Бенуа! Ты, наверное… — Продолжить можно по-разному, но никакие слова не сумеют в полной мере описать тот коктейль, что бурлит у меня внутри, прожигая стенки желудка. Представьте себе смесь дешевого рома и серной кислоты. Ну кто мог подумать? Кто мог догадаться, что она спустя столько времени окажется жива? Во всяком случае, не я. Потому что я не ищу пропавших людей.
— Эй! Кто-то умер? — спрашивает Д’Найс, ставя на стол несколько бутылок с пивом и жестом приказывая Эммануилу раздать их. Одну придвигают мне.
— Не докуривай чужие бычки, — советую я. — Пальцы обожжешь!
— Бенуа сказал, что ему звонила жена? — Д’Найс хитро улыбается. Оказывается, о звонке известно всем, кроме меня! — Правда, отличная новость?
— Замечательная! — говорю я. Сердечный приступ поднялся на свое законное место и расцвел у меня в груди, как ядовитый цветок. — Изумительная! Но сейчас у меня дела. Бенуа, встретимся позже.
Я наклоняюсь поцеловать его. Губы у него сладкие, с дрожжевым привкусом. Неужели и с ним придется завязывать?

Глава 7

Я возвращаюсь домой и вдруг слышу сухой треск автоматной очереди, похожий на треск лопающегося в микроволновке попкорна. Вместе с другими более-менее разумными прохожими ныряю в торговый центр «Палисейдз».
Копы обычно автоматическим оружием не пользуются; либо это бандитские разборки, либо налет. Но инкассаторские машины чаще берут на шоссе, там больше возможностей быстро скрыться с места происшествия. Правда, бандиты все больше наглеют. Грабят средь бела дня в самом центре города. Автоматные очереди давно утвердились в ночной симфонии Зоосити, как цикады в сельской местности. Но с недавних пор их все чаще слышно и днем.
Мы напряженно вслушиваемся в перестрелку, забившись в проход между закусочной «Мистер Пирог», обувным магазином («Обувь по разумной цене») и бюро путешествий «Поехали!». Сотрудники бюро путешествий, видимо, поняли название буквально и слиняли. В общем, никакого бюро путешествий здесь давно уже нет. Реклама экзотических курортов и сказочных скидок перемежается объявлениями о том, что площадь сдается.
Из лифта выходит старушка; она прижимает к груди сумку с лекарствами. Неужели сунется на улицу? Попадет под перекрестный огонь! После долгих уговоров она, наконец, сдается, ворча и негодуя, и снова входит в лифт. Может, надеется, что в следующий раз, когда раздвинутся дверцы, она окажется в другом месте. Если бы!
Мы с Бенуа тоже познакомились в лифте. В «Элизиуме». Тогда у него еще была работа, а я прятала Ленивца под мешковатой толстовкой. Я только что вернулась из «Сан-Сити» — я, разумеется, имею в виду тюрьму, а не игорную столицу страны. В тюрьме «Сан-Сити», она же «Дипклоф», нет ни аквапарков, ни стриптизерш. Я три года загорала там за государственный счет. По-моему, нашей пенитенциарной системе есть куда развиваться. Тюремная реформа была бы эффективнее, если бы всех заранее обучали полезным навыкам — например, как бить ногой в пах и переживать период ломки.
В наши дни заключенных стали называть «клиентами». Как будто от этого что-то изменилось! Клиентов, как и раньше, кормят помоями и держат по пятьдесят семь человек в камере, рассчитанной на двадцать; они по-прежнему вынуждены гулять в мрачном бетонном дворике, откуда манит внешний мир — нужно только подлезть под проволочную ограду и не попасться на глаза охраннику на вышке. Когда принудительные каникулы за государственный счет заканчиваются, клиентов, как и раньше, вышвыривают на улицу пинком под зад. И никому ты не нужен, кроме инспектора по условно-досрочному освобождению, у которого обязан регулярно отмечаться. Никому нет до тебя никакого дела. Никого не волнует, чем ты займешься дальше.
Родителям я не звонила. Мы с ними не разговаривали с той весенней ночи 2006 года, когда они увидели меня в машине скорой помощи с задернутыми шторками на стоянке клиники имени Шарлотты Махеке. На коленях у меня тогда свернулся калачиком Ленивец — так сказать, моя личная алая буква. Вскоре оказалось, что мне некуда податься, кроме Зоосити. Правда, я все поняла не сразу, а лишь после того, как мне отказали в пятом по счету агентстве недвижимости. Сотрудники, брезгливо покосившись на Ленивца, сообщили, что в приличном районе мне ничего подходящего не найти, и посоветовали попытать счастья в Хиллброу.
Я не сразу остановила свой выбор на «Элизиум-Хайтс». Надеялась найти что-нибудь почище. Но когда охранник «Элизиума» согласился показать мне пустую квартиру на шестом этаже, мне сразу стало как-то спокойно. Меня не смутила ни колючая проволока, ни выбитые стекла. Понравилось, что несколько башен связаны между собой внутренними переходами. «Элизиум» во многом напоминает тюрьму. Только отсюда можно выйти — двери открываются изнутри.
В тот же день я вселилась в квартиру. В кошельке у меня оставалось несколько монет, на спине сидел Ленивец. Почти весь первый день я пряталась внутри квартиры, стараясь сообразить, что делать дальше. В тюрьме привыкаешь плыть по течению. Все по звонку: работа, обед и так далее. Ты катишься, словно шарик в пинбол-автомате. Я скучала по тюремным звонкам.
Под вечер, набравшись храбрости, я решила выйти, да и то лишь потому, что Ленивец проголодался. В «Сан-Сити» животных кормили жухлыми листьями, дохлыми жуками, сеном или сырой мелкой рыбешкой — в зависимости от предпочтений. С этой точки зрения в тюрьме было неплохо. Ну а на свободе о животных приходится заботиться самостоятельно. Приходится самим искать жухлые листья и помои.
Вооружившись мятой и исцарапанной пластиковой карточкой-ключом, с помощью которой можно пройти через неповоротливый турникет «Элизиума», тоже напомнивший мне о тюрьме и потому приятный, я заперла квартиру и надела на себя мешковатую толстовку, закрывая Ленивца. Тот обиженно засопел.
— Не повезло, приятель, — сказала я. Тогда я еще не привыкла к тому, что не могу от него избавиться. Не привыкла и появляться с ним на публике. Мне еще не было безразлично, как ко мне относятся другие — пусть даже эти другие тоже наделены вечными спутниками-животными…
Лифт долго не приходил. Я увидела, что его недавно отремонтировали. Металлические части блестели и казались новыми на фоне облупившихся двухцветных стен. Я уже собиралась спуститься по лестнице, когда дверцы вдруг разъехались и из кабины вышла группа мужчин — все с животными.
В «Сан-Сити» я иногда посещала службы новых адвентистов. Тех, кто высиживал до конца и службу, и последующую душеспасительную беседу, прилично кормили, даже угощали фруктами и овощами. Так вот, новые адвентисты считают, что животные — физическое воплощение наших грехов. Их версия лишь чуть менее ужасна, чем та, согласно которой наши животные — ведьминские талисманы, обрекающие нас на вечные муки, пытки и адский огонь. Службы новых адвентистов для меня тоже стали пыткой. Они продолжались часами; нам твердили о животных, о наказании, которое мы должны постоянно носить с собой, как тот Паломник в «Пути паломника», что таскал с собой мешок с грехами. Очевидно, животные-паразиты пристали к нам потому, что мы и сами — паразиты, худшие из худших… Правда, адвентисты потом уверяли, что спастись могут все, но я еще не встретила ни одного человека, чье животное бы чудесным способом исчезло, как мешок с грехами у Паломника. Во всяком случае, до того, как нас унесет Отливом.
Мужчины, которые стояли в кабине лифта, как будто вовсе не тяготились своими животными. Впереди шагал великан с обожженными шеей и грудью; в слинге, в каком обычно носят младенцев, он тащил Мангуста. И он, и остальные несли своих животных, как другие носят оружие.
Его Мангуст зарычал на меня; возможно, я и замялась на миг перед тем, как войти в кабину. Моя нерешительность не осталась незамеченной. Я повернулась лицом к дверцам; они захлопнулись. Я стояла спиной к мужчинам и их зверинцу, хотя и видела их искаженные отражения. Как будто попала в «комнату смеха» с гравюрами Босха.
— Разве вы не боитесь ехать в одном лифте с нами, зоо? — Голос у великана оказался мягким, как речной ил.
— Это вам надо меня бояться, — отрезала я, даже не потрудившись обернуться.
В отражении я увидела, как растягивается лицо великана, как будто он улыбается. Улыбка все расползалась, пока не поглотила все лицо. Наконец, он расхохотался. Его спутники тоже заулыбались. Не широко, но все-таки достаточно, чтобы я перестала беспокоиться. С тех пор я уже не прячу Ленивца.
В следующий раз я увидела Бенуа через несколько недель. Отремонтированный лифт успел сломаться; я с грохотом волокла по пожарной лестнице переносной генератор. Подниматься приходилось приставными шагами. Слыша металлический лязг, Ленивец болезненно морщился.
— Для чего это? — дружелюбно спросил великан, догоняя меня.
На нем была форма охранной фирмы цвета хаки; она казалась ему маловатой. На табличке с именем я увидела изображение спартанского шлема, название фирмы — «Охранное агентство „Часовой“» — и имя «Элайас». Я обрадовалась тому, что великан не предложил мне помочь… Хотя мог бы, конечно, и предложить.
— Для работы.
— Брезгуешь воровать электричество?
— Боюсь, как бы током не дернуло!
Почти все жильцы наших домов подключаются к электросети нелегально; провода тянутся из квартиры в квартиру. Иногда самодельные провода висят даже между соседними зданиями, словно канаты в захудалом цирке.
— Если хочешь, сделаю тебе жучок. Будешь мобильник подзаряжать, чтобы не бегать без конца вниз, в магазин сотовой связи.
— Нет, не хочу одалживаться. Спасибо!
— Ладно! — ответил он, проходя мимо меня, насвистывая и помахивая дубинкой. На то, чтобы дотащить до квартиры тяжеленный генератор, у меня ушло целых двадцать минут.
В третий раз он явился ко мне домой. Взял и явился средь бела дня. Я открыла дверь и увидела, что под мышкой у него электроплитка, а Мангуст у него на груди отчего-то дуется.
— Я знаю, тебе неохота одалживаться, — сказал он. — А если, наоборот, я попрошу у тебя об одолжении?
— Смотря о каком, — ответила я. — Чего тебе надо?
— У меня есть плитка.
— Вижу.
— И все, что нужно для ужина. — Он показал на сумку с продуктами, стоящую у его ног. — Вот только включить плитку некуда. — Он широко улыбнулся.
— Что, брезгуешь воровать электричество?
— Вор из меня никудышный. Зато повар хоть куда!
Оказалось, что и повар из него никудышный… Как, впрочем, и из меня.
Зато в остальном с Бенуа оказалось на удивление легко. С обретением шави я стала жуткой стервой. Такими делаются большинство носителей шави. Но я не очень-то верила в людей еще до того, как увидела идущие от них ниточки потерянных вещей, похожие на трещины от камня на лобовом стекле автомобиля. От Бенуа никаких нитей не шло. Потерянные вещи у него имелись; они, едва различимые, вились в воздухе вокруг его головы. А нитей не было. В прошлом он, должно быть, совершил страшное преступление, за которое получил Мангуста, но со своим грехом он справлялся хорошо. Свыкся, как со старой, много раз стиранной рубашкой. И это не случайное совпадение. Кроме того, оказалось, что его зовут не Элайасом. Элайасом звали парня, которого он замещал, когда тот болел. Остальное время Бенуа крутился как мог. Выполнял разовые поручения, разносил товары, что-то охранял, грузил, продавал. Правда, законов не нарушал… ну, почти не нарушал. Он уверял, что до тех пор, пока не встретил меня, не соблазнил ни одну женщину.
На самом деле я первая его поцеловала.
— Не ожидал, что ты окажешься такой передовой, — удивился Бенуа.
— Лучше быть передовой, чем отсталой, — ответила я. Его рубцы от ожогов на ощупь напоминали целлофан. Я спросила: — Наверное, любишь хвастаться своими шрамами?
— Я не один такой. — Он дотронулся до моего изуродованного левого уха. — Часть мочки мне оторвало пулей.
Но о жене и детях он рассказал мне только в январе, через четыре с половиной месяца после того, как мы с ним стали спать вместе.
Помню, мы вместе выбирали фрукты у торговца на улице, когда он вдруг объявил: его теща в Валакасе раньше тоже торговала фруктами и овощами.
— Значит, у тебя и жена имеется?
— Возможно. Не знаю.
— Ни о какой жене ты мне не говорил. — Мне казалось, я говорю умеренно громко, а оказывается, вопила во весь голос — все лоточники на нашей улице навострили уши. Даже крепкий молодой наркодилер на углу с неестественно глазастым Галаго вывернул шею в нашу сторону. Ленивец тут же спрятал голову у меня на шее. Он терпеть не может, когда я скандалю. — Бенуа, по-моему, ты должен был раньше рассказать мне, что женат!
— Ты не спрашивала, — невозмутимо возразил Бенуа, повертел в руках манго и осторожно сдавил плод в руках, проверяя, достаточно ли он спелый.
— Я думала, мы играем по правилам: прошлая жизнь забыта, и никаких вопросов.
— Почему?
— Потому что твоя прошлая жизнь меня не касается! Я ничего не желала знать.
— А теперь желаешь. В чем же виноват я? — Он положил один плод манго, выбрал другой и протянул его мне. Лоточник изо всех сил притворялся, будто не подслушивает. — Как тебе вот этот?
— По-моему, мягковат.
— А какая разница, если бы ты даже и знала, шери на нгайи?
Будь я нормальной женщиной, мне бы полагалось ответить: «Очень большая разница!» Но я никогда не умела убедительно врать. И никогда не была нормальной.
— Так я и подумал, — сказал Бенуа. — Это ничего не меняет, Зинзи. — Он нагнулся поцеловать меня, но я дернула головой, и он прижал к моим губам манго.
— Идиот! — сказала я, тщательно вытирая губы — главным образом, для того, чтобы скрыть улыбку.
— Прелюбодейка, — ухмыльнулся он.
— Нет, безвольная соучастница!
— Вчера ночью ты не была такой уж безвольной. Кроме того, в Конго полигамия разрешена.
— Я уже говорила, что ты идиот?
— Я заслужил. — На сей раз он все-таки поцеловал меня.
Я отдала продавцу двенадцать баксов за манго и прижалась к Бенуа. Недовольный Ленивец переполз мне на бок.
— Мы очень банальны, да?
— Разве все не банальны? — в свою очередь спросил он.
Подробности всплыли позже, да и то обрывочные; картинки мелькали, как в стробоскопе. Последний раз Бенуа видел жену и детей, когда они убегали в лес, петляя между деревьями. Потом боевики ДФОР — Демократического фронта освобождения Руанды — уложили его на землю прикладами ружей, облили парафином и подожгли.
Бенуа потерял родных более пяти лет назад. Он писал письма дальним родственникам и друзьям, посылал запросы в благотворительные организации, в лагеря беженцев. Он пересмотрел кучу анкет на благотворительных сайтах. Многие беженцы боялись называться настоящими именами, боялись преследования. Фотографий в анкетах тоже не было. Приходилось искать соответствия по дате рождения, количеству детей, профессии… И все же через сайты благотворительных организаций родственникам иногда удавалось найти друг друга. До сих пор Бенуа не везло. Жена и трое малолетних детей как сквозь землю провалились. Он считал их мертвыми, думал, что навсегда потерял их.
Почему я ничего не почувствовала? Почему решила, что он цел, невредим и хорошо устроен? Потому что его дар заключается в том, что он невосприимчив к действию шави других зоолюдей. Магия на него не действует. Только этого никто не должен знать! Если бы был способ искусственно воспроизводить его дар, за ним бы стали охотиться и гангстеры, и правительства разных стран. Заполняя анкету на предоставление статуса беженца, он солгал, что его дар заключается в обаянии. В умении обаять ему действительно не откажешь.
Раньше мне казалось, что его прошлое для меня не важно. Но теперь, когда его жена больше не абстракция из страшного прошлого, оно вдруг приобретает огромное значение. В том-то и беда с призраками из Прошлых Жизней — они возвращаются и предъявляют на тебя свои права.

Я стою в торговом центре и прислушиваюсь. Перестрелка прекратилась; вдали завывают сирены. Толпа потихоньку рассасывается. Самые предусмотрительные успели запастись острыми пирожками с мясом из «Мистера Пирога». Кто говорит, что преступность плохо отражается на торговле? Мне и самой очень хотелось купить пирожок, но я отвлеклась на бюро путешествий «Поехали!». Точнее, читала список курортов.
Среди названий встречается давно потрепанная экзотика: Занзибар, Париж, Бали. «Потрясающие скидки! Аэропортовский сбор в цену не входит».
Есть места, куда туристов не приглашают: Хараре, Ямуссукро, Киншаса. Они — для любителей альтернативного отдыха. Если это можно назвать отдыхом…
Взятки пограничникам в цену не входят.

Меня будит скрип двери. Не знаю, который час; я едва вспоминаю, как заснула, читая глянцевый журнал трехмесячной давности. Журнал пестрит статьями о скандалах в семьях наших местных знаменитостей и о падении нравов в целом. На нашем этаже журнал передается из рук в руки ради романа с продолжением под названием «Запретная любовь: мой зоороман». Героиня — состоятельная служащая банка; ее возлюбленный — перевоспитавшийся гангстер, который водит на поводке серебристого шакала. Вот цитатка из этого опуса: «Помимо сопротивления родителей, пришлось преодолевать еще и аллергию!» Бульварная пресса во всей красе.
Свет до сих пор горит, что не очень хорошо для моего генератора. Надо подкупить солярки для генератора и еды для себя… Ругаясь себе под нос и спотыкаясь, я бреду к двери.
Мангуст сидит по стойке «смирно» на том месте, где раньше у меня лежал придверный коврик. Включаю и коврик в мысленный список покупок. Уже третий за полгода! Наверное, на этот раз я куплю коврик с вплетенным в него заклинанием от воров. Коврики делает соседка из квартиры напротив; говорят, ее заклинания действуют, в отличие от массовой продукции, которой торгуют в «Парк-Стейшен».
Припадая на задние лапы, Мангуст крадется к пожарной лестнице. Там он останавливается и выжидательно смотрит на меня через плечо.
— Еще чего! — говорю я. На мне футболка, трусы и носки, а на лестнице околеть можно от холода.
Мангуст сидит и терпеливо ждет.
— Ладно, ладно, хрен с тобой! — Я закрываю дверь и срываю со старой вешалки желтую кожаную куртку. Сонно ворчит Ленивец. — Все нормально, приятель! По-моему, я и одна справлюсь с операцией под названием «Водворение домой пьяного сожителя»! — Ленивец одобрительно чавкает и снова засыпает.
Я застегиваю куртку, решив обойтись без джинсов. Правда, куртка доходит мне только до бедер, но все важные места закрыты. Скоро я пожалею о своем скоропалительном решении, а также о том, что не надела туфли. Потому что Бенуа сидит не у меня перед дверью и даже не на моей лестничной площадке; он у самого подножия лестницы. Сидит на ступеньках и раскачивается, как пьяный ковбой. Кепка угрожающе надвинута на глаза. В руке потухший окурок. Судя по налитым кровью, бессмысленным глазам, он не просыхает с самого утра.
— Т-туфли потеряла? — мрачно спрашивает он.
— Всякое бывает, — кратко отвечаю я. Объясняться не стоит.
— П-по-моему, их украли. Здесь все в-воруют!
— По-моему, ты пьян! Хочешь, я тебя уложу?
— К с-себе.
— Тебе не терпится встретить рассвет и увидеть в шесть утра башню Понти?
— Н-надо ее выключить…
— Лучше купить занавески. Пошли, пошли! — Я пытаюсь поднять его на ноги, пользуясь перилами как рычагом. А потом мы начинаем подъем — очень осторожно, ведь предстоит подняться на шесть пролетов. Мангуст скачет впереди.
Стоит мне открыть дверь квартиры, как Мангуст шныряет внутрь и прыгает на мой теплый ноутбук. Я его не выгоняю — главным образом, потому, что тащу Бенуа. Раз шажок, два шажок…
От мысли уложить его в постель я отказываюсь сразу. Гораздо легче стащить матрас на пол и свалить его на матрас.
— Х-хотел поговорить, — бормочет он, плюхаясь на матрас и едва не ударившись головой о стену.
— Времени у нас полно, — отвечаю я, наливая воды из бутылки в жестяную кружку: домовладелец снова отключил воду. Подношу кружку к его губам; он выпивает воду залпом. Я укрываю его; сбоку ставлю ведро, чтобы легче было блевать, потом стаскиваю грязные носки и ложусь рядом с ним.
— У т-тебя ноги холодные! — жалуется он.
— Хорошо, хоть их не украли.
Именно в этот момент генератор, что-то пробормотав напоследок, затихает. Закончилась солярка. Мы погружаемся в темноту. Зато мне не нужно снова вставать и выключать свет.

Глава 8

«Ближе к реальности»: база данных документальных фильмов
Название:  «Полевой командир с Пингвином: тайна Дехкана Байята» (2003).
Рейтинг:  7/10 (17 264 голоса).
Режиссеры:  Ян Стивен, Самара Хайя.
Сценарий:  Ян Стивен (голос за кадром), Николай Вуд.
Интервью : Дехкан Байят, Гуль-ага Байят, генерал Рашид Достум по прозвищу Борец, лейтенант Эл Стюарт, Мэтиас Вимс, бригадир Йон Чейф (читать далее).
Продолжительность фильма:  180 минут.
Язык:  английский/дари/пушту с субтитрами.
Производство:  «Лиг Пикчерз», Лондон.
Страна:  Великобритания.
Классификация:  для взрослых/без ограничения возраста.
Жанр:  Политика/культура/история.
Формат:  1,85/1.
Звук:  Dolby SR.
Съемки  производились в Афганистане, Пакистане, Нью-Йорке, Лондоне, Гуантанамо.
Дата выпуска:  9 октября 2002 г. (Великобритания, BBCI); 14 марта 2003 г. (США/прочие страны).
Награды:  «Оскар» за лучший документальный фильм — 2004 г.; кинофестиваль Sundance — 2003 г.; Международная ассоциация кинодокументалистов — 2003 г.; BAFTA — 2004 г.; Genie — 2004 г.; Golden Gate — 2004 г. [читать далее].
Теги:  полевой командир; герой; «Нулевой пациент»; жизнь и смерть Дехкана Байята.
Содержание  (осторожно, содержит спойлеры!):
Дехкан Байят, бывший студент Нью-Йоркской киноакадемии, превратился в афганского полевого командира, который повсюду разъезжал на мотоцикле с автоматом. Прославился в конце 1990-х годов — и не потому, что участвовал в наркотрафике и сражался как с «Талибаном», так и с войсками НАТО, а из-за Пингвина, который сопутствовал ему всегда и везде.
После того как среди британских солдат пошли слухи о полевом командире, которого неизменно сопровождает нелетающая птица из Антарктиды в бронежилете, журналист Ян Стивен разыскал Байята в «опиумной» провинции Гельманд. Целых два года журналист сопровождал Байята в пустыне и в горных убежищах, стараясь раскрыть тайну человека и птицы.
В фильме рассказывается о жизни и смерти Дехкана Байята. Потомка старинного иранского рода, когда-то противостоявшего Чингисхану, несколько некорректно называют «нулевым пациентом», так как он стал первым известным носителем зоочумы — болезни, позже получившей название СПА, или синдрома приобретенного апосимбиоза.
Байят несколько раз попадал в объектив кинокамеры; он скармливал своему Пингвину полоски мяса, утверждая, что это мясо его врагов. О нем ходили слухи, будто он умеет пытать человека, не прикасаясь к нему. Говорили о черной магии, особой мутации, галлюциногенных грибах, выращенных в Голливуде, на студии спецэффектов, а также о сочетании всего вышеперечисленного.
После того как талибы из засады убили Пингвина, смерть Байята от так называемой «черной тучи» показали в прямом эфире во всех странах мира. Тогда это событие было впервые зафиксировано на камеру. Результатом стала паника. В одних странах стали спешно создавать карантинные лагеря для носителей зоочумы. В других местах их казнят.
Байята, возможно, незаслуженно сравнивают с Гаэтаном Дугласом, канадским бортпроводником, который, как считается, завез СПИД в США. На деле же Байят стал ярким примером носителя эпидемии, которая не имеет ничего общего с болезнью.
Вначале считали, что Пингвин — обычная птица, любимец харизматичного психопата. Некоторые полагали, что так называемые животные-спутники получили широкое распространение в Афганистане после ядерных испытаний, проводимых соседним Пакистаном в горах Чагаи в 1998 году.
Теперь доказано, что случаи так называемого «оживотнения» имели место еще в середине 80-х годов XX века. В поддержку последней точки зрения говорят данные, собранные антропологами на Новой Гвинее, Мали и на Филиппинах. Самый ранний зафиксированный случай, который ранее не находил объяснения, относится к печально известному австралийскому убийце Кевину Уоррену, застреленному в 1986 году в Брисбене после неудачной попытки ограбить банк. Вместе с Уорреном застрелили и его «любимца» — Кенгуру-валлаби. Байят, чьи «подвиги» гремели двенадцать лет спустя, не стал первым оживотненным.
Кем был Байят на самом деле?
Фильм не только развенчивает мифы, окружавшие Байята в охваченном огнем Афганистане. Он также дает представление о том, что такое оживотнение, и о связанном с этим явлением онтологическом скачке.
Фильм содержит интервью с родственниками и ближайшими соратниками Байята, с полевыми командирами, британскими военными и бойцами «Талибана». Он рисует убедительный портрет человека, оказавшегося в эпицентре скачка.
Цитаты: 
«Почему я бросил Нью-Йоркскую киноакадемию? (Смеется.) Потому что меня попросил отец. Потому что здесь моя родина. Потому что здесь я — рок-звезда. У меня под началом 18 тысяч человек! Меня уважают. Целые деревни платят мне дань. Здесь я могу оттрахать или убить, кого захочу!» (Дехкан Байят).
«Считайте его моим талисманом. В Америке многие носят в кармане кроличью лапку „на удачу“. А я вожу с собой Пингвина в специально подобранном бронежилете» (Дехкан Байят).
«Вы совершенно напрасно делаете из него героя… плейбоя, колдуна, полевого командира. Он наркоторговец, насильник, убийца! Испорченный засранец, у которого есть личная армия. Он держит всех в страхе благодаря парочке старых трюков, высосанных из задницы» (лейтенант Эл Стюарт).

Отзывы зрителей  (всего 1218)
(удалено модератором)

20 марта 2010 г.
Jodiestar 1991: 10/10
Потряс!!! Обалденное кино! Теперь я тащусь от зоолюдей. См. бесплатно зоопорно! Проверьте сами! http: zoo.Ur78KG
[3 комментария]
(12 из 16 зрителей нашли этот отзыв полезным)

14 февраля 2010 г.
Rebeca Wilson: 7/10
Беспристрастный показ харизматичного лидера
Третье из четырех путешествий Яна Стивена в «горячие точки» (Израиль — Либерия — Афганистан — Бирма), наверное, стало самым душераздирающим благодаря беспристрастному показу человека, которого осыпали бранью, обожали, но которого мало кто понимал.
Роль Байята в формировании общественного мнения по отношению к явлению, получившему в СМИ название «скачок», трудно переоценить. Там, где одни видят романтического героя, бывшего студента киноакадемии, ставшего борцом за свободу, другие видят символ непознанного. На время, до того, как зоолюдей стало много, Байят стал символом человеческой морали.
Но был ли Пингвин для него тем же, что говорящий Сверчок для Пиноккио, или же дьяволом у него на плече?
Фильм избегает отвечать на прямо поставленные вопросы, как и сам Байят. Когда речь заходит о его птице, он предоставляет зрителю самому решать… [ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ]
[9 комментариев]
(12 из 527 зрителей нашли этот отзыв полезным)

28 декабря 2009 г.
Патриот 777: 0/10
Люди, опомнитесь!
Зоо — не такие, как мы. Одно название чего стоит — зоо! Оживотненные! Апосимбиотики! Какой бы политкорректный термин для них ни придумали, остается главное — они не люди. Не случайно сокращение «апо» происходит как будто от слова «Апокалипсис». Под предлогом «борьбы за права зоолюдей» сейчас ведется настоящая война против добропорядочных граждан!
Как во Второзаконии: «И не вноси мерзости в дом твой, дабы не подпасть заклятию, как она. Отвращайся сего и гнушайся сего; ибо это заклятое». Также в Исходе: «Ворожеи не оставляй в живых». Нужно ли мне вам растолковывать? Талисманы! Отлив — дорога в Ад! Уничтожение мерзких. Бог милосерден, но только к настоящим, неподдельным, НЕИСПОРЧЕННЫМ человеческим существам! Апо — преступники, они даже не животные! Они — вещи, и получают по… [ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ]
[1031 комментарий]
(720 из 936 человек нашли этот отзыв полезным)

23 декабря 2009 г.
TuxBoy 10/10
Пингвин-каннибал! Вот и все.
[118 комментариев]
[Читать все отзывы]

Рекомендации 
Если вам понравился фильм «Ближе к реальности», советует также посмотреть:
«Скачок» (2001)
«Бестиарии» (1998)
«Зоологика: от китайских тюрем до чикагских гетто» (2007)
«Большой белый тотем» (2003)
«Траффик» (2006)
«Полевой командир Каяна» (1989)
«Под влиянием „Золотого компаса“: произведения Ф. Пуллмана в контексте онтологического скачка» (2005)
«Выпуская когти: борьба за права оживотненных» (2008)

Глава 9

— Разрешите, я прокричу ура! Я очень рад, что вы позвонили! — Мальтиец несется по Эмпайр в старом «мерседесе», превышая скорость где-то километров на пятьдесят в час. Шавка сидит у него на коленях, вывалив язык, и смотрит в окно. Они настояли на том, чтобы заехать за мной, хотя, если бы я поехала на такси, времени ушло бы на полчаса меньше.
— М-м-м… Мы думали, что придется вас долго уговаривать, — подает голос Марабу с заднего сиденья.
Ее Птица расправляет крылья и снова складывает их; перья скребут по потолку салона. Машина не предназначена для перевозки аистов, питающихся падалью, которым нужно время от времени расправлять крылья. В салоне ужасно воняет: сладковато-гнилостный запах смешивается с запахом дорогой кожи и цитрусового одеколона Мальтийца. Он замечает, как я морщусь, одними губами произносит: «Птичье дыхание» — и подмигивает.
Ленивец издает гортанный клекот и впивается мне в плечо длинными когтями — совсем как кот. Из-за него я перестала играть в покер. Никто так не способен разоблачить твой блеф, как огромная меховая игрушка с когтями. Я как будто невзначай берусь за дверцу. Машина несется дальше, не обращая внимания на светофоры. Ленивец прячет морду у меня на шее. Стараюсь забыть о том, что меня всегда укачивает в машине. Просматриваю газетные заголовки: «Дело о коррупции развалилось», «Бездомный сгорел заживо», «Облава на наркодилеров в аэропорту».
— И все-таки я не люблю маленьких собачек, — говорю я.
— Да на здоровье, — на удивление весело и беззаботно отвечает Мальтиец. — Все равно работать вы будете не на нас.
— А может, я вообще ни на кого не буду работать. Я еду просто так, посмотреть!
— Ух, какая колючая! Прелесть!
Мы подъезжаем к шлагбауму, закрывающему въезд в огороженный жилой комплекс. У охранника в кармане форменного комбинезона сидит Крыса; ее розовый нос высовывается над названием «Часовой». Из зоолюдей получаются хорошие охранники; их особенно много в самом крупном охранном агентстве «Часовой». Видимо, из практических соображений там относятся к зоолюдям непредвзято.
Песик ощетинивается; когда охранник наклоняется, чтобы заглянуть в салон, он подпрыгивает, бешено рычит и разражается лаем. Крыса моргает, топорща усики, но не двигается.
— Сидеть, малыш! Извини, Пьер. Ты ведь знаешь, какой он возбудимый…
— Меня зовут Жуан, мистер Мазибуко. Но я не в обиде.
— Боже! Прости, прости меня, пожалуйста! Как я мог забыть такого красавчика! Обещаю, теперь я запомню, как тебя зовут! — Он окидывает охранника оценивающим взглядом. — Ты петь, случайно, не умеешь?
— Марк! — резко и хрипло окликает его Марабу с заднего сиденья.
— Нет, конечно нет… Как глупо с моей стороны! Не важно, Фелипе. То есть Жуан… Все равно. Пожалуйста, передай мистеру Хьюрону, что мы приехали. Если, конечно, ты ничего не имеешь против своей работы, милый.
— Слушаю, сэр!
Охранник с безучастным видом отступает на шаг назад от машины, что-то говорит в рацию и поднимает шлагбаум. «Мерседес» въезжает внутрь. Что-то в его движениях и отрывистой манере говорить подсказывает мне: перед нами бывший военный. У нас в Африке так бывает часто. Много войн. Много бывших солдат остается не у дел…
Машина едет дальше — чуть быстрее, чем требуется. С грохотом пролетает по «лежачему полицейскому» под шлагбаумом, и вот мы уже в самом сердце огороженного буржуазного пригородного поселка. Здесь растут дубы, палисандровые деревья и вязы. Когда-то нам все уши прожужжали о том, что здесь самые большие леса в мире, высаженные рукой человека.
Здешние газоны аккуратнее, чем стрижка кое-где у порнозвезды. Поселок окружен десятиметровым бетонным забором; поверху забора тянется колючая проволока, по которой пущен ток. За этими стенами может случиться все, что угодно, а вы ничего и не узнаете. Может, для того их и возводили.
— Хьюрон… Оди Хьюрон? Его зовут как известного музыкального делягу?
— Продюсера, — поправляет меня Марабу.
— Помню, помню… Покойная Лили Нобомву работала на него?
— Трагическая потеря.
— Его, кажется, называли нашим Говардом Хьюзом?
— Он — человек с положением. — Марабу элегантно передергивает плечами. Птица через секунду копирует ее жест, словно крылатый сиамский близнец.
Мы поворачиваем в тупик, проезжаем мимо открытого участка, заросшего травой, — такой стоит не меньше пяти миллионов, — и останавливаемся перед довольно низким забором из песчаника, увитого плющом — настоящим плющом. За металлическими коваными воротами виден ухоженный газон, а за ним — особняк работы сэра Герберта Бейкера, знаменитого английского архитектора. Судя по всему, особняк построен в самом начале двадцатого века. За домом высится невысокий холм, или коппие. На фоне лужаек холм, поросший лесом, выделяется, как волосатая бородавка на безупречно холеном лице.
— Что мне надо найти? — спрашиваю я.
— Не что, а кого, — поправляет Марабу.
— Так кого же?
— Ах, милочка! «Терпенье — добродетель. Добродетель — дар»… — отвечает Марабу. Старый стишок в ее исполнении звучит немного странно.
Мальтиец досадливо морщится. Должно быть, они с Марабу привыкли пикироваться, как брат и сестра или супруги, прожившие вместе много лет. Во всяком случае, Марабу умолкает. Мальтиец говорит:
— Он славный, милочка. Тебе понравится.
— Главное — чтобы не пришлось искать собачонку, — говорю я.
— Гарантирую — никаких собачонок! — Мальтиец нажимает кнопку на пульте; железные ворота со скрипом открываются, и мы въезжаем в поместье.
Мы подъезжаем к дому сбоку и останавливаемся у пристройки — гаража на четыре машины. Гараж очень приземистый и уродливый; он вступает в явный диссонанс с творением сэра Герберта Бейкера. Одна из дверей открыта; за ней виден ухоженный темно-синий «даймлер» с деревянными панелями. Хьюрон явно любит передвигаться со всеми удобствами… Странно, о нем известно, что в последнее время он вообще никуда не ездит. Какой-то здоровяк в изящной шоферской кепочке моет колеса. При нашем приближении здоровяк встает и жестом показывает Мальтийцу, чтобы тот поставил свой «мерседес» слева. Потом берет ведро и удаляется в гараж, расплескивая за собой мыльную воду.
— Какой приветливый малый!
— По должности он вовсе не обязан быть приветливым, — отвечает Марабу. Она открывает заднюю дверцу и выскальзывает из машины, прижимая лысую голову Аиста к груди, чтобы он не ударился о дверцу.
Мальтиец не спешит вылезать; он барабанит большими пальцами по рулевому колесу.
— Идите-ка вы вперед. А я спрошу у Джона, не согласится ли он навести марафет на «мерседес», пока тут крутится с ведром.
— Его зовут Джеймс! — раздраженно поправляет его Марабу.
— Да все равно… Я вас догоню!
— Вход там! — Марабу ведет меня за угол, на дорожку.
Мы подходим к дому. Вблизи особняк кажется каким-то заброшенным. Между камнями проросли осот и одуванчики. У меня почему-то портится настроение. И лужайки здесь неухоженные, пожелтевшие. В жухлой траве гуляет одинокий ибис — ищет насекомых. Вдали, за дырявой сеткой, я вижу старый теннисный корт с потрескавшимся бетонным покрытием. Обвисшая сетка напоминает пивной животик бывшего спортсмена. В воздухе витает колдовской запах брунфельсии, которую называют еще «вчера-сегодня-завтра». Ее лиловые и белые цветки повсюду… Ленивец что-то недовольно клекочет. Я знаю, ему тоже не по себе. Он, как и я, чувствует себя заброшенным.
Из чистой вредности я пристаю к Марабу:
— И все-таки, чем конкретно вы занимаетесь? Что именно поставляете? Ценные кадры для крупных компаний? Антиквариат? Ведете переговоры по освобождению заложников?
— Все, что хотите… наша деятельность немного похожа на вашу, мисс Декабрь. — Аист издает гортанный клекот, отчего бородка на шее раскачивается.
— Ну хорошо… Назовите три ваших последних дела!
— Мы придерживаемся в своей работе принципа неразглашения и действуем крайне тактично… Надеюсь и вы тоже!
— Если хорошо платят — почему бы и нет, — соглашаюсь я. — Но может, хотя бы намекнете?
— Мы оказываем нашим клиентам разносторонние услуги. В том числе и услуги по сопровождению. Так, с некоторыми музыкантами мистера Хьюрона мы ездили в концертный тур. А недавно сопровождали одного подопечного на важные переговоры в Берлин…
— Такие услуги оказывают отделы по связям с общественностью в звукозаписывающих компаниях, а вы, кажется, уверяли, что занимаетесь какими-то поставками.
— До этого мы контрабандой ввезли из Испании партию распятий семнадцатого века в контейнере с керамической плиткой.
— Правда?!
— Возможно. А может быть, я нарочно вас обманываю, чтобы заинтриговать. Как вы проверите?
Мы подходим к тяжелой деревянной двери с витражным слуховым окошком. Марабу нажимает кнопку звонка. Мы слышим, как внутри дома эхом отдается звон колокольчика. Через секунду дверь распахивается. На пороге стоит коротко стриженная блондинка в ярко-красном брючном костюме. Кажется, она рада нас видеть; улыбается, как будто ей глотку щекочет солнечный луч.
— Ух ты, класс! Вы так рано — супер! Оди сейчас кое-что закончит и выйдет.
— Кармен — одна из протеже мистера Хьюрона, — поясняет Марабу, видя недоуменное выражение моего лица.
— Ах да-а-а, извините, — спохватывается Кармен, одаряя меня белоснежной улыбкой. — Вы кто — пресса?
— Уже нет.
Она тут же теряет ко мне интерес, хотя улыбка становится лишь чуть-чуть суше.
— Входите, входите же! Если хотите, пойдемте в патио, я принесу вам чаю.
Она идет вперед, цокая высоченными шпильками. Туфли на ней красные, лакированные.
В сравнении с шикарной юной красоткой дом кажется несколько старомодным. Выцветшие персидские ковры на деревянном полу приглушают цокот каблучков Кармен. На мой вкус, мебели в доме многовато; повсюду какие-то тяжелые диваны тикового дерева и массивные потолочные балки. Ленивец крепче прижимается ко мне. Я смутно чувствую неприятный запах, как будто где-то что-то протухло, и наконец соображаю: так пахнет застоявшаяся вода в вазе из-под цветов.
По пути я заглядываю в столовую, где под громадной люстрой стоит стол из кладрастиса на двенадцать персон; люстра напоминает свадебный торт, перевернутый вверх тормашками. В лучах солнца медленно летают пылинки, которым удалось преодолеть заслон плюща и пуленепробиваемых стекол. Кто-то разбросал на столе изюм в шоколаде — видимо, давно, потому что с виду он совсем окаменевший.
— Мистер Хьюрон только что переехал сюда?
— О нет! Он здесь уже сто лет живет! — отвечает Кармен. — Понимаю, о чем вы подумали. Типа — не очень рок-н-ролльно.
— Знаете, именно так я и подумала.
— Знаю-знаю. Когда я первый раз пришла на прослушивание, меня это тоже напрягало. А потом Оди объяснил, что у него такая философия. Главное — музыка, а не…
— Не… что?
— Не имидж. Не глянец. Не гламур. Никаких внешних стимуляторов!
Коридор увешан памятными табличками и наградами, золотыми дисками, платиновыми дисками, сертификатами Южноафриканской музыкальной премии, Эм-ти-ви и «Кора»; названия и имена, которые я вижу на сертификатах, знакомы даже дикарям в музыкальном отношении вроде меня: «Джамп Фиш», «Детектив Вулф», «Ассегай», «Келекетла», «Моро», Закес Цукуду, Лили Нобомву, «и-Юси», Нокс. Премии датированы 1981, 1986, 1989, 1990, 1992, 1995, 1998 годами. А после 1998 года — перерыв в несколько лет. И снова: 2003, 2004, 2005, 2008.
— Почему такой перерыв?
— В тот период времени у мистера Хьюрона были другие интересы, — отвечает Марабу.
— А еще он болел, — подхватывает Кармен. — Но вы не волнуйтесь, сейчас он… типа почти совсем выздоровел.
Мы проходим кабинет, уставленный видеоаппаратурой. По стенам стеллажи; на полках я вижу папки и всякие странные безделушки. А потом коридор резко обрывается; мы входим в еще одну гостиную с застекленными дверями, которые ведут на освещенный солнцем дворик с бассейном. Я вижу гамак, а рядом с ним — слегка поцарапанный серебряный кофейный столик. Вокруг столика толпятся низкие диванчики и пуфы, обитые шоколадного цвета кожей. Из двух высоких и узких динамиков, которые обалденно передают низкие частоты, льется бархатистый ритм-н-блюз.
— Пришли, — говорит Кармен, распахивая застекленные двери. Наскоро стряхивает листья с подушек на тяжелых металлических креслах, стоящих вокруг металлического же стола у шпалеры, увитой виноградом.
Отсюда открывается очень живописный вид на холм, густо поросший травой и алоэ. Напротив, у самого его подножия, я замечаю низкое здание со стеклянными раздвижными дверями, очень похожее на бункер. Определенно его проектировал не Герберт Бейкер!
— Там творятся чудеса! — Кармен, словно заправский гид, машет рукой в сторону бункера. — Звукозаписывающая студия «Моджа»! Если попросите как следует, Оди, может быть, и сводит вас на экскурсию… Я сейчас! — Она мило подмигивает и, цокая каблуками, скрывается в полумраке дома.
Бассейн — огромный, старомодный квадрат с мозаичным плиточным дном. Посередине — фонтан: две девы льют в бассейн воду из кувшинов. Но плитка обколота, лазурь поблекла до глаукомного мутно-синего цвета. И вода очень неприятная на вид. Она зеленого цвета; почти вся поверхность усыпана гниющими листьями. Каменные девы покрыты мхом и лишайником. Мох заполз в складки их платьев и в сгибы локтей, покрыл головы; они похожи на помешанных на сохранении молодости теток в косметических масках…
Я стряхиваю Ленивца на стол. Он растягивается на животе и точит длинные когти о железные завитки. Марабу садится в шезлонг и тут же подается вперед — видимо, чтобы не давить на Аиста, привязанного ремнями к ее спине.
— Вы его когда-нибудь снимаете?
— Не его, а ее. Только когда сплю.
— Что с ее лапами?
— Поссорилась с другим животным. Ей больше досталось. Если вам интересно, они не подрались.
— Интересно… Странно, что такое не случается на каждом шагу. Хищники и травоядные волей-неволей вынуждены общаться. Может, нам лучше их разделять?
Марабу неопределенно хмыкает; она явно думает о чем-то другом.
— О чем была книга? — спрашиваю я, чтобы поддержать беседу.
Птица резко вскидывает лысую голову и направляет клюв в мою сторону.
— Какая книга? — Марабу рассеянна, в отличие от Птицы.
— Которую вы потеряли. — Я стараюсь сосредоточиться, но образы почему-то утратили четкость. Я больше не вижу надписи на пистолете и не могу подробно рассмотреть перчатки; а книга с таким же успехом могла бы оказаться и старым кирпичом. Говорю по памяти: — Обложка оторвана. Страницы раздулись и покоробились от сырости. Что-то насчет дерева…
— Значит, вот в чем ваш дар — видеть потерянные вещи?! — изумленно спрашивает Марабу. — Как полезно! Не знаю, как называлась книга. Одна девочка, помню, читала нам ее вслух в контейнере.
— В контейнере?
— Нас везли морем. Напихали туда, как сардин в банку. — Марабу гладит свою Аистиху по шее; Птица жмурится от удовольствия. — Многие сардинки поумирали. Я начала другую жизнь.
— Если хотите, я напрягусь и увижу название… Тогда вы сможете купить себе такую же.
— А вдруг она мне сейчас уже не понравится? Не все, знаете ли, обязательно находить…
— Надеюсь, вы не о моей девочке! — Из дома эффектно появляется сам мистер Хьюрон — если это, конечно, он.
Он похож на волынку, причем лишний вес у него скапливается спереди, растягивая дырявую футболку с легендарного концерта «Депеш Мод» в Пасадене в 1987 году. На макушке у него плешь, оставшиеся волосы собраны в жидкий конский хвост. Тем, кто обладает реальной властью, плевать на собственную внешность и на то, какое впечатление они производят на окружающих. Вот урок для Вуйо и ему подобных.
— Извини, Амира, что заставил вас ждать. Чудесно выглядишь! Ботокс тебе помогает? Может, тебе стоит попробовать и птичку подлечить. А вы… должно быть, новая горничная? — продолжает он, хватая мою руку в обе свои лапищи, похожие на перчатки Микки-Мауса. — Шучу, шучу! — подмигивает он. — Почти…
Издав приглушенный стон, Ленивец сваливается со стола ко мне на колени. Мы с ним видим одно и то же. Над головой знаменитого продюсера покачивается уродливая черная субстанция из потерянных вещей. Субстанция похожа на осьминога с обрубленными щупальцами. Несколько дюжин обрубков едва заметно извиваются.
Ничего хуже я в жизни не видела… Да, есть способы обрезать нити, которые связывают тебя с твоими потерями. На такое способен хороший колдун — сангома. Но потом нити вырастают снова, толще и грубее, чем раньше. На фоне черной субстанции кожа Хьюрона кажется особенно бледной, одутловатой. Скулы туго обтянуты кожей, глаза запали.
— Что с вашим зверем? — спрашивает Хьюрон, падая в кресло и засовывая палец в дыру на футболке.
— Он просто стесняется незнакомых людей, — отвечаю я, поглаживая Ленивца по голове, чтобы успокоить.
— Амира и Марк ввели вас в курс дела?
Мне приходится делать над собой усилие, чтобы видеть лицо Хьюрона, а не извивающиеся черные обрубки вокруг его головы. Я сосредоточенно разглядываю его полные чувственные губы, кривой нос, очевидно сломанный на стадионе или в драке…
— Мистер Хьюрон, прежде чем я решу, стану я вам помогать или нет, мне бы хотелось выяснить, о чем идет речь.
— Пожалуйста, зовите меня Оди. Оди — сокращенно от Одиссей.
— Хорошо, Оди!
Цокая каблуками, появляется Кармен; в руках она несет красный пластмассовый поднос, который как будто сделали из того же материала, что и ее туфли. Она кладет на стол дощечку с зажимом и ставит чайник с чем-то вонючим.
— Не волнуйтесь, безалкогольное. — Хьюрон наливает чашку и с ухмылкой протягивает мне.
— Вижу, вы хорошо подготовились!
— Да. Я знаю о вашей дурной привычке. Но дело не только в вас. У нас на студии «Моджа» своя политика. Никакого алкоголя. Никаких наркотиков. Никаких заклинаний.
— Никаких стимуляторов! — Я киваю и осторожно отпиваю маленький глоток. Вкус у пойла такой же мерзопакостный, как и запах.
— Бучу и горчичное семя. Отвар отлично выводит из организма всякую дрянь!
— Чудесно! — Я с улыбкой кладу в чашку пять ложек сахара. От сахара пойло становится лишь чуть более терпимым. Неужели трудно было заварить нормальный чай? — Мистер Хьюрон, не уверена, что вообще смогу вам помочь.
— Зовите меня Оди. В самом деле? — Он придвигает ко мне конверт. — Вскройте его!
Я вскрываю; Ленивец на миг выгибает шею. В конверте тугая пачка новеньких, хрустящих сторандовых банкнотов. Я кладу конверт обратно на стол.
— Что это?
— Две штуки — только за то, что вы меня выслушаете. Если вам понравится то, что я скажу, и если вы возьметесь за работу, считайте эту сумму авансом. Если не согласитесь — берите деньги, только никому не пересказывайте того, что услышите от меня. Вы понимаете? Расстанемся друзьями.
— Все это мне кажется очень серьезным. Вы уверены, что вам нужна именно я?
— Так считают Марк и Амира.
— На всякий случай давайте уточним, а то вдруг я чего-то не понимаю. Вы в курсе, что я не умею петь?
— Как будто отсутствие голоса и слуха способны помешать красивой девушке записать диск! Автонастройка — отличная вещь! — Хьюрон смеется, но глаза у него холодные. — Нет-нет, уверяю вас, я пригласил вас, узнав о… других ваших талантах. — Он пристально смотрит на меня.
Я беру конверт и засовываю в сумку, не обращая внимания на Ленивца, который царапает мне плечо. Вокруг головы Хьюрона извиваются черные обрубки.
— Ну ладно, хорошо. Вы, несомненно, знакомы с «Соком» — «и-Юси». — В ответ на мой недоуменный взгляд он в досаде машет рукой. — Да с близнецами же! Мальчик и девочка, Сонг и С’бу!
Название группы кажется мне смутно знакомым. Может быть, я видела их в баре у Макази, а может, на обложке какого-то музыкального журнала… Да-да. Мальчик и девочка — близнецы. Красивые. Здоровые.
Хьюрон в досаде выдыхает:
— В общем, я попрошу вас навести справки.
— С ними что-то случилось?
— Официально — нет. Абсолютно ничего. Все просто замечательно. Сейчас «и-Юси» не показываются на публике, потому что записывают в студии новый альбом. Он выходит через три недели. Запланирован большой прием.
— А неофициально?
— Сонгвеза пропала.
— Сбежала? Похитили?
— Все возможно. По словам ее приемной матери, она четыре дня не ночевала дома.
— Для нее это не обычно?
— Хотя вы, очевидно, не слышали «и-Юси», могу вам сказать, что они похожи на лучик света в нашем уродливом, мрачном мире! — Хьюрон щиплет себя за нижнюю губу, ухватывает ее двумя толстыми пальцами. — Славные, хорошие ребята. Образец для подражания.
— Вы хотите, чтобы так продолжалось и дальше? Чтобы малышку папы Оди не запятнал уродливый мрачный мир?
— Амира предупреждала, что у вас грязный язык. — Обрубки над головой Хьюрона то сжимаются, то разжимаются.
— Предпочитаю считать себя остроумной. Значит, парень исключается? Может, подружка?
— Могла бы и подождать…
— Потому что она хорошая девочка.
— Вот видите… Мы с вами понимаем друг друга.
— Кстати, а почему вы обратились именно ко мне, а не в полицию или к частному детективу? За четыре дня многое может случиться. Может, ее уже нет в живых!
— Зинзи, ни полиция, ни частные детективы не умеют держать язык за зубами. Если о том, что Сонг пропала, пронюхают репортеры…
— Я все поняла. Вы совершаете ошибку, но я возьму ваши деньги. О какой сумме идет речь?
— Если вы вернете ее до дня официального выхода нового альбома целой и невредимой… — Хьюрон едва заметно улыбается.
Я прекрасно понимаю, как много для него значит девочка: молодая… невинная… неоживотненная.
— …то получите пятьдесят тысяч рандов.
Ленивец шумно втягивает в себя воздух, услышав сумму. Оказывается, все на самом деле очень серьезно.
— Давайте двести, и я ваша с потрохами.
— Восемьдесят пять.
— Сто пятьдесят. Плюс расходы. Не волнуйтесь, мистер Хьюрон, я представлю чеки.
Лицо Марабу искажается, словно от боли. Хьюрон неспешно и цепко оглядывает меня. Щупальца у него над головой замирают, как будто задерживают дыхание.
— Я же просил называть меня Оди!
Мы с ним обмениваемся заговорщическими улыбками. А может, просто скалимся друг на друга, как два шимпанзе, которые определяют, кто из них главнее.
— Оди! Тебе звонят! — В дверь просовывает голову Кармен. Она капризно дуется; видимо, ей не по душе, что мы отнимаем у ее драгоценного Оди слишком много времени. На руках у нее черный Кролик; Кармен гладит его по длинным ушам. Вот откуда окаменелый изюм в столовой! Кто же знал, что у Оди такая причуда — разведение собственного зверинца зоолюдей? Невольно задумываюсь, за что красотка Кармен получила своего Пушистика.
— Спасибо, Карменсита! — отвечает Оди. — По-моему, мы обо всем договорились. Амира и Марк введут вас в курс дела и помогут вам во всем. Если что-то будет нужно, обращайтесь к ним.
Он деловито встает, допивает свое пойло, а лед из чашки кидает в бассейн. Кубики катятся по потрескавшимся плиткам и плюхаются в воду. По поверхности, разгоняя листья, расходятся круги. Я отворачиваюсь от бассейна, но Оди уже нет. Он вернулся в дом. Даже не сводил меня на студию!
Ленивец злится на меня; я чувствую его настроение по тому, как сердито он впивается мне в спину.
— У тебя есть предложение получше? — шиплю я на него.
— В чем дело? — ласково спрашивает Марабу, глядя на бассейн, на покрытых лишайником каменных дев и расходящиеся по воде круги.
— Я сомневаюсь, надо ли соглашаться, — отвечаю я. — Кто-нибудь другой наверняка выполнит работу лучше меня.
— Выполнить-то выполнит, а вот будет ли молчать? И потом, если что-то пойдет не так, других не так просто заставить исчезнуть!
— Что?! Куда это я должна буду исчезнуть?
— Как только выполните задание, вы без вопросов смываетесь. Возвращаетесь в Зоосити, к прежней жизни.
— Понятно… — Я все вспоминаю ее потерянный пистолет.
— Начнем? Вам ведь надо с чего-то начать.

Мальтиец ждет нас в машине у парадного входа. Ее успели вымыть и натереть специальным воском. Салон пропылесосили; он благоухает сосновым освежителем воздуха. Мои чуткие ноздри с большим трудом улавливают в благоухании нотку аммиака. От такого убойного сочетания Ленивец чихает. И все-таки теперь я понимаю, что такое «идеальная чистота». Может, Оди и в самом деле чист? Нет, похоже, малышку Кармен он имеет во все дырки. Может быть, прямо сейчас.
Мотор работает на холостых оборотах, Мальтийцу, то есть Марку, не терпится поскорее уехать. Он уже пристегнулся, и его Песик стоит у него на коленях, поставив передние лапки на руль. Один раз он нетерпеливо тявкает, как будто мы на пит-стопе «Формулы-1» и пора выходить на следующий круг.
— Как все прошло, милочка? Он оказался таким, как мы говорили? — спрашивает Марк, включая передачу. Я захлопываю дверцу.
— Супер! — отвечаю я, передразнивая Карменситу. — Я в деле, и мне указали на место.
— Не принимайте на свой счет, дорогуша!
Машина катит по дорожке; на крыльцо выходит Хьюрон. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Приходится выгнуть шею, потому что почти все заднее сиденье занимают Амира и ее жутковатая Птица. Хьюрон покачивается на каблуках, сунув руки в карманы джинсов. Крепкий орешек, такого ничем не прошибешь. Кстати, похожая маска бывает у наркоманов. Они из кожи вон лезут, лишь бы доказать окружающим, что у них все просто тип-топ и им на все плевать, а руки в карманах джинсов сжаты в потные кулаки, ногти впиваются в ладони. Если представить, что бороздки на ладонях Хьюрона — дорожки компакт-диска, то, судя по его настроению, ему впору слушать Hurt группы Nine Inch Nails в исполнении Джонни Кэша. И щупальца извиваются в такт.

Глава 10

КАЛЕБ КАРТЕР 
Тюрьма строгого режима Баруон
Австралия 
«Когда я попал сюда, у меня еще не было Тапирши. Она явилась на вторую ночь, когда на меня напали два голубых из Мельбурна. Мне повезло, мой напарник Лен сел раньше и предупредил меня заранее. Когда меня посадили, он передал мне заточку, и я воткнул ее в шею татуированного козла по имени Дик.
Тапирша появилась в ту же ночь, примерно в то время, когда Дик умирал в больнице в Джилонге. Я слышал, как она скребется снаружи в дверь камеры-одиночки. Испугался до чертиков. Охранники сказали: она была вся грязная, когда появилась. Прямо из джунглей.
Представьте: везде стоят видеокамеры. И вдруг в тюрьме оказывается существо с другого континента! Почему никто не видел, как она появилась? Как она вообще здесь очутилась? Если она умеет проходить сквозь стены, летать или еще что-нибудь, почему она не может вынести меня отсюда?
Вообще-то я ее люблю. Мне позволяют ухаживать за ней. Я вывожу ее на прогулки во двор. Морда у нее туповатая; и вечно она какая-то вялая и сонная. Но когда другие видят ее рядом со мной, все вспоминают, что случилось с Диком, и понимают, что с Картером шутки плохи».

ЗИЯ КАДИМ 
Центральная тюрьма Карачи
Пакистан 
«Наших животных держат в клетках в другой части тюрьмы. Мы их не видим. Когда нас хотят помучить, их сажают в багажник машины и увозят в Кети-Бандар. Боль при этом испытываешь невыносимую, ты кричишь, тебя выворачивает наизнанку… и ты сознаешься во всем, что от тебя требуют.
Когда меня арестовали, моя Кобра была со мной. Мне было девять лет. Полицейские увидели, как я иду по улице с Коброй на шее, и схватили меня. Сказали, что я ограбил дом. Я никого не грабил, но меня били до тех пор, пока я не сознался.
Когда меня сюда привезли, мою Кобру бросили в одну комнату с другими животными. Животные, кусая, заражали друг друга и умирали. Каждую ночь кого-то уносило Отливом. Тогда очень много заключенных умирало. Теперь животных держат в клетках, но нам по-прежнему не позволяют с ними видеться. Если хочешь увидеть свое животное, надо дать большую взятку — месячное жалованье охранника. У меня таких денег нет.
Я не видел свою Кобру с тех пор, как меня арестовали. Сейчас мне четырнадцать лет».

ТАЙРОН ДЖОНС 
Тюрьма строгого режима Коркоран
США 
«Здесь страшно. Я знаю, животное от преступления не зависит. Это неправильно. У некоторых ниггеров животные по-настоящему дикие. Один выводит гулять пуму. Разве это справедливо — отпускать заключенного выгуливать пуму?
В тюрьме свои законы. Никто не считается с тем, что ты сделал. Дали тебе паршивого зверя — ты тоже никто. Даже если ты замочил много народу, попадет тебе Бурундук или Белка — и все. Опустят. Так-то!
Ну а у меня Бабочка. Я держу ее в спичечном коробке. Мне бы злиться. Представляете, каково приходится тому, кому дали Бабочку? Зато теперь у меня есть дар.
Я ложусь спать и просыпаюсь во сне в облике другого человека. На то время, пока я сплю, я проживаю день кого-то другого — может быть, даже на другом конце света. Я уже побывал мальчиком в Африке и Индии, а однажды был даже старой китаянкой. Чаще всего я беден, но иногда мне везет и я богат.
Понимаете? Я не могу ненавидеть Бабочку, потому что она каждую ночь уносит меня отсюда».

Отрывок из книги «Детки в клетке: зоолюди за решеткой».
Фотографии и интервью Стива Дикона.
Издательство «Харпер-Коллинс», 2008 г.

Глава 11

Уличное движение в Йобурге — как демократический процесс. То и дело тормозит. Только подумаешь, что машины начинают двигаться и ты куда-нибудь попадешь, раз — и снова застреваешь в пробке. Раньше можно было объехать пробки по пригородным улицам, но их все перекрыли — незаконно, конечно. Перегородили заборами и шлагбаумами поселки, где живет «чистая публика». Они боятся окружающего мира и тихо сходят с ума за своими высоченными заборами.
— Мне понадобится собственная машина.
— В чем проблема, дорогуша? Вам не по душе мой стиль вождения? — спрашивает Мальтиец, но не слишком нахально. С тех пор как мы уехали от Хьюрона, он не в своей тарелке. Даже его Пудель подавлен, хотя мы по-прежнему рассекаем по городу с космической скоростью, не обращая внимания на светофоры.
— Не особенно. Но главное, из-за вашего Песика.
— Оставьте вы его в покое! — вздыхает Марк. Впервые мне кажется, что я задела его за живое.
— Мое шави раскрывается, только когда я работаю одна. Я буду расспрашивать о ней, и мне важно почувствовать ее. — Им, похоже, невдомек, что я вешаю им лапшу на уши. Хорошо, конечно, наткнуться на какую-нибудь потерянную вещь, которая выведет меня прямо на девушку, но надеяться на такое везение не стоит.
— А я думала, вы сразу все видите, — замечает Марабу.
— Конечно, вижу — если, допустим, человек сидит в комнате рядом со мной. Но если бы она была рядом, вы бы меня не наняли, верно? Вот что я предлагаю. Знакомьте меня со всеми нужными людьми, а потом уходите в тень. Ни один человек не раскроется перед целой толпой. Один на один — это интервью, трое на одного — уже допрос.
— Мы есть работать по-сфоему, — с преувеличенным немецким акцентом говорит Марабу с заднего сиденья. Значит, какое-то чувство юмора у нее все же имеется.
— Мне не нужно ничего особенного.
— Да. Мы не хотим, чтобы тебя угнали вместе с машиной, — говорит Марабу.
— Самой не хочется, — соглашаюсь я, но слова вылетают на автопилоте, потому что неожиданно я вспоминаю пулю, которая снесла мне пол-уха, а потом раздробила череп моему брату.
— Тогда «киа», — предлагает Мальтиец, не ведая о том, что я сейчас вижу перед собой Тандо, лежащего на маргаритках… Слышу пронзительный крик мамы; она бежит по дорожке в своем любимом халате с иероглифами… Потом она приказала с корнем выдрать все маргаритки, а то место забетонировать.
— Что? — спрашиваю я, вздрагивая и возвращаясь в настоящее.
— Или какую-нибудь подержанную. Развалюху на последнем издыхании… В общем, машину, которая соответствует твоему образу жизни. Машина, за рулем которой и ожидаешь увидеть зоодевушку.
— Хи-хи, спасибо. А может, лучше она вообще ездить не будет? Например, купить ржавый кузов на кирпичах. Он отлично соответствует моему образу жизни!
На то, чтобы добраться до Мидранда, где в шикарном поселке живут С’бусисо и Сонгвеза Радебе вместе со своей опекуншей миссис Примроуз Лутули (жилье и все расходы за счет звукозаписывающей фирмы), у нас уходит полтора часа. Еще десять минут — чтобы миновать будку охраны. Охранник долго допрашивает нас, требует, чтобы мы вышли из машины. Нас снимают на веб-камеру, которая висит над его окошком.
— Антианималисты повсюду, — шипит Марк, когда охранник, наконец, поднимает шлагбаум и машет нам, чтобы мы проезжали. — Была бы их воля, они бы нас всех посадили в концлагеря!
— Значит, мы — анималисты? А как вы называете Зоосити? — интересуюсь я.
— Радуйся, что мы не в Индии, — бурчит Амира.
Марк прибавляет газу, в чем совсем нет необходимости.
— Да уж… Интересно, есть ли каста ниже неприкасаемых?

Дома в поселке выстроены с претензией на модерн. Перед каждым крыльцом аккуратный палисадник. Окна с тыльной стороны выходят на поле для гольфа.
— Я здесь всегда плутаю, — признается Мальтиец.
Нумерация домов совершенно идиотская, а поселок большой. Секцию с табличкой «Эйч-4-301» мы находим только через несколько минут. Снаружи она ничем не отличается от соседних секций. Все похожи на одинаково аккуратные кирпичики с идеально зелеными лужайками. Я слышу тихое шипение дождевальных установок.
— Разве ограничения на воду их не касаются? — спрашиваю я.
— В поселке собственная артезианская скважина. Здесь повсюду подземные резервуары. Конечно, вода здесь стоит дорого, но все расходы покрывает прибыль от поля для гольфа… — Он пожимает плечами.
В секции «Эйч–4–301», где проживает миссис Прим Лутули, никого нет.
— Наверное, надо было предварительно позвонить.
— Пошли тогда к ребятам.
— Они в курсе?
— Нет. Кстати, мистер Хьюрон предпочитает, чтобы пока так шло и дальше.
Марабу подходит к двери с табличкой «Эйч–4–301» и, не обращая внимания на домофон со встроенной камерой, стучит в дверь. Сначала негромко. Потом громче. Потом дубасит в дверь кулаками. Трудно сказать, слышат ли ее; из-за двери оглушительно грохочет хип-хоп.
Наконец, я слышу тяжелые шаркающие шаги; похоже, нам сейчас откроет старый гиппопотам в пушистых домашних тапочках. Дверь распахивается, и я вижу жирного белого парня в пестрой цветастой толстовке в роботах-обезьянках. Толстяк вытирает нос тыльной стороной ладони. Глаза у него красные; похоже, совсем обдолбанный. Он еле слышно бормочет:
— Слышь, сосед, расслабься, мы просто отдыхаем… Блин! — Он видит Марабу, и его налитые кровью глаза едва не вылезают из орбит. Толстяк пятится, спотыкается и вопит: — Чуваки, началось! Они уже сюда проникли! Рвем когти! Вот зараза!
Марабу вбегает в дом за толстым парнем. Я собираюсь последовать за ней, но Марк перегораживает мне дорогу, положив руку на дверной косяк, и едва заметно качает головой. Изнутри слышны выстрелы — странно громкие и гулкие. Потом до нас доносятся крики.
— Пушки! Хватайте пушки, мать вашу! — орет толстяк.
Потом другой голос, злой и раздосадованный (я придумала новое слово «злосадный» — интересно, можно так сказать?) произносит:
— Эй! Куда вы? Вам туда нельзя!
И третий голос, усталый:
— Слышь ты, нет здесь никаких пушек…
Толстяк визжит:
— Нет, нет, нет! Не подходи ко мне, мать твою…
Потом я слышу хруст, а за ним — поскуливание.
Марк опускает руку и машет ею, приглашая меня войти. Я вхожу осторожно. Я сразу понимаю, что здесь живут мальчишки, не так давно уехавшие из родительского дома. Да уж, свое жилье они разукрасили на славу. На стенах под стеклом плакаты классических фильмов: «Крестный отец», «Болотное чудовище», «Убить Билла». Над громадным плоскоэкранным телевизором на стене висит катана; на полке рядком выстроились пивные банки, аккуратно развернутые этикетками наружу.
На плюшевом красном диване сидят двое парней. Один из них голый по пояс, в джинсах с расстегнутой ширинкой. У него изящные маленькие дреды, в ухе золотая сережка, вид мрачный, как будто на день рождения вместо стриптизерш ему прислали клоунов.
Второго мальчишку я узнаю, потому что мельком видела его по телевизору. У мужской половинки дуэта «и-Юси» огромные глаза — от девчонок у него, наверное, отбоя нет, — вздернутый маленький нос и ямочки на щеках. Наверное, он скоро сильно изменится — пройдет полгода, и его уже будет не узнать. Но пока в С’бу еще отчетливо видны следы детства. Он такой хорошенький, что его хочется съесть. Его не портит даже мрачное выражение лица.
Мальчишки сжимают в руках пульты от игровых приставок «Плейстейшн». Вот откуда пальба! Оба ошеломленно смотрят на Марабу и толстяка. Толстяк прижал обе руки к разбитому носу. Птица тычется клювом в ладонь Амиры. Та замечает кровь на костяшках пальцев; некоторое время брезгливо смотрит на руку, а потом вытирает ее о диван. Ошеломленный толстяк плюхается на мягкий пуф.
Марк ставит своего Пуделя на пол, берет с журнального столика один из семи пультов — может, совпадение, а может, и нет, но пульт оказывается именно тот, какой надо, — и выключает музыкальный центр. Полуголый парень громко возмущается:
— Эй, вы чего? Там же…
Пудель визгливо рычит, а Марк говорит:
— Заткнись, Дес! Я не с тобой разговариваю! — Он присаживается на край низкого черного журнального столика, сдвигает в сторону рекламную пепельницу «без запаха» в форме летающей тарелки и кладет ногу на ногу. — Вот такие, значит, дела, ребятки.
С’бу встает и подходит к столу.
— Знаю, знаю, — говорит он совсем детским голосом. Нажимает на крышку НЛО; та, тихо зажужжав и замелькав разноцветными огнями, открывается, и он достает из пепельницы свой косяк.
— Ода забрала у бедя… — гнусавит толстяк.
— Заткнись, Арно! Сам виноват, дурак! — говорит полуголый парень с дредами.
— Ты ведь знаешь, С’бу, тебе курить нельзя, — укоризненно замечает Марк.
— Так ведь я уже сказал: знаю, знаю!
— Можно выгнать их отсюда?
Он пожимает плечами:
— Арно и Дес — мои друзья.
— Нам нужно поговорить о твоей сестре.
— Что такое с твоей сестрой, чувак? Ты нам ничего не говорил. Что случилось с Сонг?
— Арно, заткнись!!! — хором кричат Дес и С’бу.
— Чего-то ее давно не видно. Вот зараза! Когда мы ее видели последний раз?
— Слышь, ты… Когда последний раз видел свою задницу?
Арно дуется; непонятно, он всегда такой обидчивый или только сейчас, из-за того, что получил увесистый удар.
— Больше ничего запрещенного нет? — спрашивает Амира.
— Еще у Деса есть. — С’бу показывает на друга. Дес морщится, достает мешочек травки и нехотя отдает Амире.
— В чем дело, мой сладенький? — спрашивает Марк.
— Да ни в чем… Мы просто приняли вас за этих… ну, за копов.
— За зомби! — одновременно с ним говорит Арно.
— С чего вам бояться копов?
— Не знаю. Так просто. — С’бу машет рукой в сторону пепельницы. Рядом с ней лежат две коробки из-под компьютерных игр на обложках; я вижу разнообразную нежить, пожирающую людей, и инопланетян. Одна игра называется «Grand Theft Auto VI: Зоотопия». На коробке нарисован злодей в толстовке с капюшоном и с пантерой на поводке.
— Ты ведь понимаешь, что сейчас будет. Нам придется обыскать весь дом. Опять!
— Валяйте обыскивайте. — С’бу плюхается на диван, хватает пульт и возвращается к игре, стрелялке от первого лица. Его персонаж — девчушка в мини-юбке со стоящими дыбом зелеными волосами и пулеметом вместо одной руки; из пулемета она косит толпу за толпой мерзких тварей.
— С’бу, ты что же, опять захотел в клинику для наркоманов?
— Мне пофиг!
Я замечаю, что С’бу передергивает, когда он слышит про клинику для наркоманов. Он промахивается. Инопланетянин пронзает его девчушке руку; уровень здоровья понижается до восьмидесяти девяти процентов.
— Это Зинзи Декабрь. Она хочет с тобой побеседовать. Пожалуйста, ответь на ее вопросы, — говорит Марк.
— Интервью для журнала «Кредо», — с ходу сочиняю я.
— Правда, что ли? — С’бу не проявляет ко мне никакого интереса, зато Дес заметно оживляется.
— «Кредо» реально доставляет, братан! — говорит он, тыча С’бу в бок. — Если попал в «Кредо», считай, что ты в обойме. Да, конечно, дамочка! Он подписывается на интервью.
— Отлично! — говорю я.
— Ни на что я не подписываюсь. Хочешь потрепаться — ты и давай интервью, — бурчит С’бу, не отрываясь от игры.
— Ах, мы не подписываемся… — говорит Марк и свистом подзывает своего Пуделя. Пудель спрыгивает с красного пуфика и немедленно начинает обнюхивать комнату — очень серьезно и вдумчиво, виляя хвостом. Когда он заползает под диван, С’бу приходится задрать ноги.
— Там только травка, слышь ты, — лениво тянет Дес.
Пудель выбегает из комнаты; Марк и Амира идут за ним по лестнице на второй этаж. Вскоре до нас доносятся глухие звуки, как будто наверху роняют тяжелые предметы.
— Блин, чувак, а если она там мое дерьмо расколошматит на хрен? — спрашивает Арно.
— Куплю тебе еще дерьма. Ты заткнешься или нет? Играть мешаешь!
На какое-то время все затихают. Дес и Арно украдкой следят за мной; я наблюдаю за тем, как С’бу мочит инопланетян. Сверху доносятся глухие удары. По наитию я стряхиваю Ленивца на только что освободившийся пуф, придвигаюсь к С’бу и беру брошенный Десом пульт.
— В нее ведь можно и вдвоем играть, да?
— Да, но…
— Мочим инопланетян вместе с С’бу Радебе! Классная тема. «Кредо» понравится.
— Это порождения Ктулху.
— Ну и ладно. Обожаю, когда много кровищи! — Из персонажей, представленных на экране, я выбираю себе черного здоровяка с татуировками на лице, как у Майка Тайсона, и лезвиями, которые выскакивают из предплечий. Приятно, что создатели игры — сторонники традиций.
— Вы хоть играть-то умеете? — С’бу смотрит на меня искоса.
— Херово. На тебя вся надежда.
— Супер… — Губы его на миг раздвигаются в подобии улыбки.
— Кто-нибудь пива хочет? — спрашивает Арно, направляясь в кухню.
— Неси скорее, пока не конфисковали! — кричит вслед ему С’бу.
— И мне! — говорю я, вспарывая живот какому-то мерзопакостному созданию с отвисшей челюстью и длинными пальцами. Здоровья у меня осталось всего сорок шесть процентов. И только когда Арно возвращается, на ходу открывая бутылки «Виндхука» зубами, и ставит пиво передо мной, я вспоминаю, что не пью. — Спасибо, но вообще-то я лучше воздержусь. — В последний момент я уклоняюсь от паукообразного существа с трясущейся желеобразной массой наверху, похожего на ублюдка медузы и паука. Ублюдок выплевывает в меня целое облако механических насекомых. К счастью, С’бу вовремя ликвидирует его, и почти все облако рассеивается визжащими искрами.
— Что, пивом нашим брезгуете?
— Нет, просто мне тоже как-то не хочется возвращаться в клинику.
— А вы не шутите, — говорит Дес. — Там полный отстой… Сплошные торчки, у всех ломка, и все ноют…
— И зомби! — с затаенным ужасом добавляет Арно.
— Ребят, может, пойдете куда-нибудь? — резко спрашивает С’бу.
— Нет уж, чувак! Мы здесь надолго.
— Серьезно… Я вроде слышал, как вас мамочки звали.
— Да остынь ты!
— Эй ты! Дойдет до тебя или нет? Хамба! Убирайся!
— Ладно. Пошли, Арно, покидаем мячики!
— Не хочу.
— Вали отсюда, жирный! Не видишь — я даю интервью!
Дес хватает клюшки для гольфа, стоящие у стены рядом с холодильником, и выходит, даже не подумав надеть рубашку. На пороге он оборачивается к С’бу и показывает ему средний палец. Арно плетется за Десом, еле волоча ноги, но про пиво не забывает.
— Что-то вы не очень похожи на любителей гольфа, — говорю я, с бешеной скоростью истребляя оставшихся насекомых. К сожалению, одна мелкая тварюга успевает меня укусить. Судя по красной дымке над моим героем, я заражена. Срочно нужны антибиотики! — Почему, когда нужна аптечка, ее не найти?
— Да ладно, все путем. Лично я больше люблю играть в гольф по приставке. Можно играть за Тайгера Вудса и все такое… Аптечки — такие красные пластмассовые коробочки с белым крестом.
Здоровье мое медленно сокращается, по очку за секунду. Осталось всего двадцать два процента.
— В какой клинике ты лежал?
— Слушайте, я не стану тут перед вами распинаться только потому, что вы тоже лечились от наркомании, ясно?
— У меня-то курс лечения был принудительный… В тюряге.
— Это там вам дали Ленивца?
— Еще до того, как посадили… Он помог мне выжить.
— Вот!
— Что — вот?
— Аптечка!
— Ясно. — Мой мускулистый герой наклоняется над аптечкой, которая очень кстати висит на стене рядом с пожарной сигнализацией. Я почти упустила ее из виду из-за красного облачка инфекции. — А твоя сестра?
— Что — моя сестра?
— Она за тебя?
— Что значит «за тебя»? — С’бу косится на меня, ухитряясь при этом метнуть осколочную гранату в жабу со щупальцами, которая спрыгивает со стены. — Нет! Сонг за себя.
— Значит, ты только травку курил? Неужели за такое попадают в клинику?
— Ха-ха! Расскажите об этом мистеру Оди!
— Угу… — Судя по его страху, я решила, что он побывал в Донкерпорте или другой дыре, где наркоманов бьют, запугивают и с утра до ночи читают им Библию, чтобы отвратить от дури. Там считают, что бросать надо резко. Раз — и все. На период ломки их просто привязывают к кроватям или раздевают донага и сажают на улице. Метадон — для слабаков… А тех, кто не сдается, травят собаками.
— Нет, там было ничего. Меня больше достает детокс-программа, которую придумал старик. Чечевица, промывание кишечника — в общем, полная жопа, — говорит С’бу. — Вон их главарь! — К нам, вращаясь, приближается скелет без головы. Я поспешно выпускаю лезвие и рассекаю главарю грудную клетку. Две половинки неприлично извиваются, кружатся, пытаясь воссоединиться. Рассеченные ребра удлиняются; торс превращается в громадную пасть, полную скрежещущих зубов.
— Гадость… Как реагировала Сонгвеза?
— Как Сонг на все реагирует?
— Не знаю, ты сам мне расскажи.
— Как-как… Да никак! Знаете, какие ходят слухи? Мол, я здесь только из-за нее. Из нас двоих талантливая она.
— Что-то я не… Блин! Извини! — Меня убивают; пронзают острыми клыками. Из «моего» трупа фонтаном хлещет кровь. Скелет крутится, вертится, пытается дотянуться до девочки-панка, за которую играет С’бу.
— Не волнуйтесь, сейчас перезагружусь. — С’бу выходит в меню и тут же возвращается к тому моменту в игре, когда мы с ним оба были живы и здоровы.
— Жалко, что в реале нельзя вернуться к сохраненной игре.
— Вот именно, — хмыкает он.
— А если бы было можно, ты бы куда хотел вернуться?
— Сначала вы мне скажите.
— Я бы вернулась за секунду до того, как убила брата.
— Тоска, — говорит С’бу, но я понимаю, что задела его. Я не случайно рассказываю ему о самой ужасной трагедии в своей жизни. Хочу, чтобы он раскрылся. Если я еще не упала на самое дно, сейчас я стремительно к нему приближаюсь.
— А ты?
— Я бы хотел вернуться в то время, когда мы еще не подписали контракт.
— Ты серьезно? Неужели это самое плохое, что с тобой случилось?
— Не знаю, может, нам лучше было бы подписать контракт с кем-нибудь другим.
— Оди — дядька настойчивый.
— Ага.
— Наверное, в клинике тебе было по-настоящему паршиво.
— Да уж… — Его передергивает. — А он постоянно лезет, контролирует… Учит, чтобы мы были правильными. Как будто мы и повеселиться не имеем права!
— По-моему, ты повеселиться успеваешь.
— Да, точно. — С’бу закатывает глаза, потому что сверху опять доносится грохот роняемой мебели. — Кстати, ему бы не мешало остыть немножко… Может, даже в буквальном смысле.
— Думаешь, ты добился бы того, чего добился, если бы Оди тебя не подталкивал?
— Я, конечно, ценю его помощь и все такое, но до чего же трудно все время изображать пай-мальчика! Нам пятнадцать лет… Мы уже не дети. Кстати, я не такой плохой. Зато Сонгвеза то и дело вляпывается в дерьмо!
— Как думаешь, где сейчас твоя сестра?
— Не знаю. Может, общается с друзьями?
— Имеешь в виду кого-то конкретно?
— Вы, кажется, сказали, что пришли взять у меня интервью?
— Я беру интервью у всей группы.
— А спрашиваете только про нее.
— Могу я быть с тобой откровенной? — говорю я, готовясь прыгнуть в пропасть.
— Конечно.
— Про интервью я все наврала. Меня наняли, чтобы я нашла твою сестру.
— Блин! — Он швыряет пульт через всю комнату. Едва не разбив экран телевизора, пульт с хрустом впечатывается в стену под катаной. Крышка отлетает; батарейки рассыпаются по полу.
— Видишь, я ничего от тебя не скрываю.
— Ах вот как? Не скрываете, значит? Значит, про все остальное, что вы тут несли… вы тоже наврали?! — Похоже, он сейчас заплачет.
— Нет, я на самом деле проходила принудительный курс лечения от наркозависимости. И на самом деле убила своего брата, — спокойно отвечаю я.
— Ну и ладно. А вам не приходило в голову — может, Сонг сама не хочет, чтобы ее нашли?
— А может, ты не хочешь, чтобы ее нашли?
— Вы просто больная! На что вы намекаете? Что… я убил ее или что?
— А ты ее убил? Нет, не думаю. Но похоже, ты бы не очень огорчился, если бы она, скажем, сбежала со своим парнем и не вернулась!
С’бу качает головой:
— Поймите, у нас скоро альбом выходит! — Он вскакивает, на ходу вытирая глаза, хватает куртку, висящую на спинке стула, и направляется к двери.
— Ты куда?
— Туда же, куда и Сонг. На выход.
Ленивец укоризненно шлепает меня по руке. Как будто я нарочно довела парня до слез!
С’бу выбегает из гостиной. В коридоре на нижних ступеньках лестницы сидят Марк и Амира. Они явно все слышали.
— И вы тоже пошли вон! — кричит на них мальчишка и выбегает, хлопнув дверью.
— Значит, не очень хорошо все прошло, дорогуша? — спрашивает Марк. Собачонка радостно сопит, насмехается.
— У меня и хуже бывало. — Я не обманываю. Помню, как явилась брать интервью у Моргана Фримена под кайфом. — Вы закончили обыск? Можно мне подняться?
— Идите посмотрите.
— Интересное хобби — журналистика, — говорит Марабу, поглаживая сморщенную голову своей Птицы.
— Возможно, вы удивитесь, но многие раскрываются, если отнестись к ним с сочувствием… Кстати, не ждите меня. Когда осмотрюсь наверху, схожу сыграть в гольф. Домой вернусь на такси.
Мальтиец ухмыляется:
— Работает всего один день — и мы ей уже не ровня!
Я дожидаюсь, пока они уйдут, и начинаю сканировать дом. Ненадолго захожу на кухню. Как ни странно, несмотря на то, что в доме полно мальчишек-подростков, на кухне сравнительно чисто — во всяком случае, не требуется вызывать бригаду из минздрава. Я иду наверх. На площадке второго этажа спотыкаюсь об усилитель. В коридоре валяется бас-гитара; рядом — клубок микрофонных проводов. Оглядываюсь по сторонам. Непонятно, здесь всегда так или сегодняшний хаос — дело рук Марка и Амиры.
Первая комната, в которую я захожу, какая-то безликая, как номер в отеле. Над кроватью унылая картинка: черно-белые маргаритки. Спальня для гостей. Я перехожу в соседнюю комнату. Здесь в противоположных углах стоят две односпальные кровати. По всей комнате валяется одежда; диванные подушки на полу, матрасы перевернуты, камуфляжный мягкий пуф на боку. На стене плакаты с портретами Меган Фокс и Кани Мбау, вырезки из модных журналов с рекламой молодежной одежды. Под плакатом с изображением старомодного пульта для приставки «Нинтендо» и словами «Комната войны» висит белая доска. К доске приколот, как я понимаю, бизнес-план:
«Подготовить коллекцию к августовской Неделе моды в Йобурге (насколько реально?!!). 
Догов, насчет логотипа — робот Адам? 
Совещание по дизайну футболок — 10 и 5. 
Зв. Гората Мугудамани — насчет рекламной кампании. 
Сеть дистрибьюторов!!! Музыкальные магазины? 
Отобрать рингтоны… Ремикс? 
СОЛО?!?!? Хизер Яло. 
Возм., выпустим парфюм. Провести исследование рынка». 
Я делаю в блокноте кое-какие пометки и двигаюсь дальше. Ванная номер один. Куча мальчишеских вещей. Пять разных флаконов дезодоранта, дорогие электробритвы, электрические зубные щетки, крем для бритья, увлажняющий бальзам, маска для лица, крем от морщин под глазами — и все для пятнадцатилетних! Обалдеть! Занавеска в душе, расписанная яркими цветами, заплесневела по краям. На итальянской плитке валяются мокрые полотенца. Но вообще здесь на удивление чисто. В туалете в последнее время никто не блевал. В ванне не плавают крокодилы. Даже туалетной бумаги достаточно.
Ванная номер два гораздо меньше первой. Только здесь я начинаю ощущать присутствие Сонг. Флакон духов на столике. Черная бутылочка с этикеткой «Литий». Белые буквы на черном фоне — как будто надпись мелом на доске. Синий лак для ногтей. Подводка для глаз. Еще одна подводка для глаз. Четыре тюбика туши для ресниц: серая, черная, черная с блестками и зеленая. Переливающиеся тени для век. Кукла Барби в стиле готик-панк. Я беру флакон с пульверизатором, брызгаю в сторону. Пахнет бензином и увядшими цветами. Ленивец одобрительно принюхивается. Видимо, некоторые нотки человеческое обоняние просто не воспринимает. На туалетном столике стоит стеклянная ваза, наполненная какими-то высушенными листьями. Растираю один между пальцами. Это ароматизирующее вещество, а не наркотик. Возможно, талисман — мути. Но для чего? Жаль, что колдуны и знахари не лепят этикетки на свои снадобья! На всякий случай беру несколько сухих листьев, заворачиваю в платок и опускаю в карман.
С надеждой беру неначатый флакон с лекарством, подписанный «Сонгвеза Радебе», и читаю рецепт: «Флуразепам. По одной таблетке в день во время еды». Навожу справки с помощью телефона. Оказывается, флуразепам назначают при депрессии и бессоннице, особенно хорошо помогает при маниакально-депрессивных состояниях. На этикетке дата: «19 марта, суббота». Значит, за день до того, как сбежать, Сонг получила по рецепту очень сильное лекарство от депрессии. Скорее всего, она не сама его попросила… Любопытно!
За второй ванной оказывается просторная студия; на стенах висят микрофоны, мониторы, стоит навороченный компьютер, микшерный пульт. Такой крошечной кабины для прослушивания я еще не видела! Судя по всему, вся аппаратура очень дорогая, а в дорогих вещах я разбираюсь, уж вы мне поверьте.
Студия соединена с последней спальней. Ее, если можно так выразиться, творчески перепланировали. Обитательница спальни приспособила комнату под себя. Спаленка очень узкая, потому что посередине воздвигли перегородку из гипсокартона, служащую задней стенкой кабины для прослушивания. Почти все пространство занимает двуспальная кровать. Над ней — огромный плакат с изображением Барбареллы, которая смотрит в глубины космоса. Джейн Фонда в роли Барбареллы выглядит и эротично, и вызывающе. Шкаф распахнут настежь; на кровать как попало вывалена одежда вперемежку с комиксами. Еще больше комиксов в каждом свободном углу на длинной, низкой книжной полке под окном. Я пролистываю несколько штук. Болотные чудовища и летающие дома, крепыш в майке, сшитой из английского флага…
Полка уставлена коллекцией игрушек; в основном здесь чудовища из кинофильмов. По наитию я беру одного, похожего на перевернутую мусорную корзину с забитыми в нее гвоздями. У меня в руках монстрик вдруг каркает: «Пр-рочь!» — и я едва не роняю его. Голова у монстрика отваливается. Внутри мешочек с травкой. Насколько я могу судить — а я могу судить, — товар качественный.
Я осторожно возвращаю голову монстрика на место, не трогая мешочка, и ставлю игрушку на полку между Шварценеггером-Терминатором, под бугристой пластмассовой кожей которого поблескивают металлические колесики, и грудастой девочкой-манга с ярко-розовыми волосами, в леопардовом бикини. Такой же расцветки ее хвост и острые ушки. Между комиксами затиснут блокнот с «Ауди-А5» на обложке. На блокноте написано: «Стихи». А ниже: «Авторские права — С’бу Радебе». Кладу блокнот к себе в сумку.
Когда мы выходим из спальни Сонг, Ленивец весело щебечет.
— Читаешь мои мысли, — говорю я, еще раз заглядывая в первую безликую комнату, похожую на номер в отеле. Все-таки здесь не спальня для гостей…
Я открываю шкаф. В нем груда дорогой молодежной одежды — в основном для школьниц. Белые легкие платья, африканские шали «Сан Годдесс», «Дарки», «Стоунд Черри». Идеальная одежда для юной исполнительницы музыки квайто. А вовсе не для Барби в стиле готик-панк. В шкафу попадаются и пустые вешалки, похожие на дырки во рту. Куда бы ни пошла Сонг, с кем бы она ни уехала, она успела основательно подготовиться.
Я сканирую комнату на предмет потерянных вещей. Роюсь под матрасом, обшариваю заднюю стенку шкафа. Там только комки пыли, немного мелочи, обруч для волос. Ничего не потеряно. Ничто не приведет меня к Сонг. Значит, мое журналистское расследование пока буксует.

— Ой… Отойди од бедя! — гнусавит Арно, когда я приближаюсь к парням. Арно уже не такой улетевший, как раньше. Видимо, удар в нос его немного протрезвил. Правда, глаза по-прежнему красные.
— Не обращай на нее внимания! Может, со временем поймет намек.
Дес поднимает клюшку, замахивается и бьет по мячу. Он топчется по дерну в кроссовках, не предназначенных для игры в гольф. У меня обувь тоже неподходящая, хотя я прошла три лунки — неплохо для новичка.
— В гольф вы играете так же классно, как в «Кровавое небо»? — насмешливо интересуется Дес.
— Нет. Гольф я терпеть не могу. Гольф — светский вариант убийства тюленей, только кайф не тот.
— Что вам нужно?
— Мне нужны подробности. Так сказать, сочные кусочки про группу «Сок» — «и-Юси». Надо расцветить интервью.
— Это что, шутка такая? — шипит Арно.
— Представьте, что я рисую картину. На первом плане — «и-Юси». А на фоне — их друзья и знакомые. Мне важно рассказать читателям, с кем «и-Юси» общаются, чем они занимаются.
— А про пушки писать не будете? — тревожится Арно.
Я смеюсь:
— Какие еще пушки?
— Он просто докурился до паранойи… Совсем спятил! — Дес отвешивает Арно подзатыльник.
— Не волнуйся, я не про все напишу. — Я достаю блокнот, ручку и выжидательно смотрю на парней. — Давайте рассказывайте о себе. Как вы познакомились с С’бу?
Дес и Арно встревоженно переглядываются.
— Ах, извините, что помешала! Вы тут так увлеченно… копали землю! — Я выразительно смотрю на испорченный газон. Парни смущаются. — Ну, поехали! А я за это угощу вас выпивкой в ресторане…
Оказывается, в ресторане гольф-клуба Деса и Арно хорошо знают.
— Нет-нет! — говорит, едва увидев нас, официант в галстуке-бабочке и перчатках. Можно подумать, здесь шикарный пригород Инанда, а не демократичный Мэйфилдс. — Без рубашки не обслуживаем. И никаких животных!
— Здрасте, — говорю я, протягивая руку. — Зинзи Декабрь, репортер «Экономиста». Надеюсь, об «Экономисте» вы слышали? Я беру интервью у этих молодых людей для статьи о музыкальной индустрии Южной Африки и буду вам очень признательна, если вы найдете для нас хороший столик. Не хотелось бы сообщать нашим читателям, как отвратительно обслуживают в Мэйфилдсе.
— У вас есть визитная карточка?
— С собой — нет. — Я дарю официанту ослепительную улыбку и жду. С виду я невозмутима, но в глубине души побаиваюсь.
Официант прикидывает все за и против и улыбается мне фальшиво-подобострастно.
— Прошу сюда, мадам! И все же прошу довести до сведения ваших молодых спутников, что им мы спиртные напитки не продадим. В прошлый раз, когда они у нас побывали, мы конфисковали у них фальшивые удостоверения личности.
Мы сидим на открытой террасе с видом на изумрудное поле для гольфа. На перилах сидит сорокопут и смотрит на наш стол; он ищет крошки. Сорокопут, которого еще называют жуланом, славится своей привычкой нанизывать добычу на ветки деревьев или на ограды из колючей проволоки. Многие считают, что животные лучше людей. Но и среди птиц встречаются самые настоящие киллеры. И шимпанзе могут убить просто так, ни за что. Единственная разница между нами заключается в том, что животных-убийц потом не мучает чувство вины.
— Сколько из местных жителей приходят сюда, чтобы на самом деле поиграть в гольф? — спрашиваю я, обводя рукой с бокалом тоника дома вокруг поля.
— Человека два, — предполагает Арно.
— Трое максимум. Здесь как в тренажерном зале, — говорит Дес. — Все сюда записываются, ходят с месяц и больше уже не возвращаются.
— Итак, начнем! Расскажите о себе, ребята!
— М-м-м… Я Арно Ределингёйс… — Арно начинает произносить свою фамилию по буквам, но так сильно гнусавит, что мне становится жалко его до слез.
— Понятно. Ределингёйс. — Я подмигиваю ему. — Сколько тебе лет?
— Пятдадцать.
— А тебе, Дес?
— Двадцать два. Мое полное имя — Десмонд Лутули.
— Вы учитесь в школе вместе с С’бу?
— Я — да, — торопится Арно. — А Дес переехал сюда вбесте с диб…
— Откуда переехал?
— Из Долины Тысячи Гор. Это в провинции Квазулу-Наталь… Они типа вместе росли.
— Арно, отвечать я могу и сам, — вскидывается Дес.
У меня складывается впечатление, что ему не очень нравится жить в тени чьей-то славы.
— Извини, чувак! Фигня получилась.
— Вот именно, — кивает Дес. — Значит, С’бу и Арно дружат недавно, всего года два. Они оба ходят в школу Кроуфорд, — говорит Дес. — А мы с ним вместе выросли. В крошечной деревушке, которая называется Квасимба, в Долине Тысячи Гор. А потом, когда «и-Юси» подписали контракт и С’бу и Сонг переехали сюда…
— Расскажи, как они подписали контракт? — перебиваю я.
— А вы не знаете?
— Меня интересует твоя точка зрения. Расскажи своими словами.
Если честно, Мальтиец и Марабу еще по дороге в Мэйфилдс немного ввели меня в курс дела. Близнецы прославились на конкурсе «Зажги свою звезду», который регулярно проводит компания «Кока-кола». Им тогда было всего по четырнадцать лет — самые юные участники в истории, к тому же из очень бедной семьи. Они сразу стали любимцами всей страны. Но им пришлось выбыть из конкурса еще до полуфинала, потому что у них умерла бабушка. За два года до того от СПИДа умерли их родители.
Славные детишки с трудной судьбой оказались еще и талантливыми. Все рыдали, слушая в их исполнении душещипательную песню Бренды Фасси «Мама, слишком поздно». Как публика могла устоять? Все захотели им помочь. Канал «Радио-702» организовал сбор денег на похороны бабушки; собирались учредить специальный фонд в поддержку сироток. «Кока-кола» на время конкурса сняла близнецам номер в хорошем отеле. К ним приставили гувернеров. Их буквально залили бесплатной кока-колой (к счастью, позже компания оплатила и визиты к зубному).
Спонсоры дрались за право опекать их. Близнецам дарили одежду, полисы на медицинское обслуживание, билеты на регби. Их просили выступить перед финальным матчем, на который собирался приехать сам президент. Но неожиданно, еще до полуфинала, ребята выбыли из участия в конкурсе и подписали контракт с компанией «Моджа Рекордз».
Дес пересказывает события довольно лаконично:
— Они типа участвовали в конкурсе «Зажги свою звезду», а потом подписали контракт, и Оди оплатил им переезд в Йобург.
— Вообще-то та страшная тетка с птицей и тип с собакой еще раньше к ним приходили! — встревает Арно.
— Еще до конкурса?
— Они назвали себя «охотниками за талантами»…
— Но я посоветовал «и-Юси» не принимать первое же предложение, пусть даже их сманивает важная шишка — сам мистер Оди Хьюрон, — перебивает его Дес. — Это я привел их на прослушивание в «Зажги свою звезду». Все получилось. Они прославились. Правда, потом все равно очутились у Оди.
— Значит, они тебя слушаются?
— Ага, я типа менеджера у С’бу.
— Тебе двадцать два года.
— Ну и что?
— Его мамаша — их официальный опекун, — влезает Арно.
— Ну да, и мать тоже… Сюда, в Йобург, мы приехали вместе.
— Ах да, миссис Лутули — твоя мать! Кстати, а где она? И как она относится к тому, что вы курите травку и пьете пиво?
— Да нормально относится. Мы имеем право на расслабон!
— То есть С’бу имеет право, — уточняет Арно.
— Ну а какова роль Сонгвезы? Я обратила внимание, что в доме очень… мужская обстановка.
— Сонг — редкая сука! — пылко восклицает Арно. Похоже, он в глубине души лелеет страсть к девушке, возможно, даже признался ей в своих чувствах, но та над ним посмеялась, и любовь переросла в ненависть. Правда, возможно, еще не совсем…
— Заткнись, Арно! Сонг живет своей жизнью. Здесь она ночует раза два в неделю, не больше.
— А остальное время?
— Кто знает? Всем по фигу!
— И твоей матери по фигу? Все-таки она их официальный опекун.
— Ей как раз не по фигу. Она трясется над ними больше, чем над родными детьми!
— В самом деле?
— Если бы не мать, из них бы давно вытянули все денежки… Только вы это не печатайте, ясно? — Дес тычет в меня пальцем, совсем как настоящий, взрослый менеджер.
— Ясно, ясно, — успокаиваю его я. — А теперь расскажи, в чем заключается твоя работа. Чем ты конкретно занимаешься как менеджер «и-Юси»?
— Я отвечаю за концерты в клубах, за спонсорские контракты. И потом, мы с С’бу разрабатываем линию модной молодежной одежды. Я контролирую производство.
— А Сонг в этом не участвует?
Дес меня как будто не слышит:
— Одна фирма уже шьет футболки бренда «и-Юси». Кроме футболок, мы выпускаем обувь, ремни — все очень качественное. Никакой дешевки. Несколько магазинов выразили интерес к нашей коллекции… В общем, мы зарабатываем не только музыкой. У нас свой бренд. Тут нужна голова на плечах. А то за диски платят гроши. На рингтонах для сотовых мы и то больше навариваем!
— Ух ты! Моим менеджером заодно стать не хочешь?
— Это зависит… — Дес окидывает меня цепким, оценивающим взглядом. — Что вы можете предложить?
— Если честно, почти ничего. Ну а ты, Арно?
— Я?
— Нет, придурок, другой белый толстяк! — Дес ухмыляется мне, как будто мы с ним заодно.
— Я… так просто, тусуюсь с ними.
— Что тебе больше всего нравится в С’бу?
— М-м-м… С ним весело… Прикольно… Он клево режется в компьютерные игры.
— Они с сестрой не очень ладят?
— Да нет… Ссорятся часто, а вообще любят друг друга. Только все время тянут одеяло в разные стороны. Сонг — она такая… чувствительная, — встревает в разговор Дес. Как только я отвлекаюсь от него, он сразу начинает злиться. — Ну что, все?
— Все, спасибо. Если вы не против, я еще потом кое-что у вас уточню. Вот моя карточка.
Я вручаю каждому из них по старой мятой карточке из ПЖ (Прошлой Жизни). На кусочке картона написано просто:

«Зинзи Декабрь,
Сутенер художественного слова».

Представляете, какой я была самонадеянной идиоткой? Назвалась бы хоть «акулой пера»… Или просто — «литератором» или «независимым журналистом». Перед кем я решила выпендриться? Ответ знает только мое идиотское «я» из ПЖ. Хорошо, хоть номер телефона с тех пор не сменила.
— Что такое «сутенер художественного слова»? Ты что, торгуешь словами?
— Ага. Поштучно. В дешевых мотелях.
— Вообще непонятно…
— Давно собираюсь заказать новые визитки.
— Если бы я был твоим менеджером, я бы посоветовал тебе то же самое. Хотя «мастер художественного слова» — красиво. Мне нравится.
— Ага. Только… деподятно, — гнусавит Арно.
— Постараюсь учесть ваши пожелания. Спасибо!

Я возвращаюсь к жилым домам. У секции «Эйч–4–301» красная «тойота-конквест». Багажник открыт и, кажется, вот-вот проглотит женщину, которая достает из его недр многочисленные покупки.
— Вам помочь?
— Нгиябонга, сиси — спасибо, сестра, — по-зулусски отвечает Прим Лутули, выныривая из багажника. Она не сразу замечает Ленивца. В каждой руке у нее по три пакета с двухлитровыми бутылями газировки, замороженные мини-пиццы и чипсы. Ей под пятьдесят; крупная женщина в цветастой юбке и выбеленной белой блузке.
— Можно, угадаю? У вас сыновья-подростки?
Она как-то испуганно улыбается:
— Стараюсь готовить для них полезную еду, но с подростками нелегко!
Прим Лутули долго возится с ключами, потому что ей мешают сумки, и толкает дверь бедром. За дверью — зеркальная копия секции «Эйч–4–303». Стены в прихожей выкрашены в теплый желтый цвет. Мы идем на кухню. Стены обиты пробкой; мебель ярко-красная. На стенах многочисленные семейные фотографии и вырезки из газет, посвященные «и-Юси».
Я ставлю сумки на рабочий стол, едва не разбив вазу с белыми розами. Миссис Лутули без звука отодвигает вазу подальше.
— Вы здесь живете, дорогая? — спрашивает она, открывая холодильник и раскладывая корытца с клубникой, молоко, морковь, куриные палочки, помидоры. — По-моему, раньше мы не встречались.
— Меня зовут Зинзи Декабрь. Меня прислал к вам Одиссей Хьюрон, чтобы поговорить о Сонгвезе.
Миссис Лутули закрывает холодильник и с трудом садится на высокий барный табурет. Руки складывает на коленях, расправляет цветастую юбку. Настроение у нее ухудшилось.
— Почему он прислал вас, а не обратился в полицию?
— Вот вы мне и расскажите.
Опекунша «и-Юси» тяжело вздыхает:
— Он думает, она свой характер показывает… Но даже если и так, я за нее все равно боюсь! Кто знает, где она? Ее нет уже четыре дня! — Миссис Лутули шмыгает носом.
Во второй раз за день мне удается довести человека до слез! По настоянию Ленивца я подхожу к миссис Лутули и неловко обнимаю ее за плечи.
— Все будет хорошо! — бормочу я. — Все будет хорошо… Возможно, моя просьба покажется вам странной, но… нет ли у вас какой-нибудь потерянной вещи Сонгвезы? Меня интересует вещь, которой она дорожит. Например, любимая сережка, которая закатилась за диван, книга, письмо… Даже носок! — Я хватаюсь за соломинки — точнее, за носки.
— Нет. Понятия не имею, зачем вам ее носки. Ничего такого у меня нет. — Миссис Лутули смотрит на меня как на ненормальную.
— Ладно. Какой у нее телефон?
— Я ей звоню с утра до вечера! Телефон сразу переключается на автоответчик!
— Можно попробовать? — прошу я. А вдруг мне Сонг сразу ответит? А вдруг мне удастся сорвать самый легкий куш за всю историю. Но нет, чудес не бывает. Я набираю номер Сонгвезы, и, как и говорила миссис Лутули, меня сразу же переключают на автоответчик.
«Вы знаете, кто я. Если захочу, сама перезвоню», — тянет хрипловатый, томный девчоночий голос. И сразу же включается официальная запись — сухая, деловитая: «Автоответчик переполнен. Пожалуйста, перезвоните позже. Автоответчик переполнен. Пожалуйста, перезвоните позже». Ясно — легкого пути у нас не будет. Значит, она не отвечает на звонки… Может быть, кому-то звонит сама?
— Вы хотя бы догадываетесь, куда Сонг могла уехать? У нее нет других родственников или близких друзей?
— Я звонила ее школьным подругам — Нонкулеко, Прийе. Они ее не видели.
— У нее есть друзья вне школы?
Миссис Лутули смотрит на меня пустыми глазами.
— Нет, я…
— Ладно, не важно. Давно вы опекаете близнецов?
— Перед смертью их бабушка составила завещание; в нем она просила меня позаботиться о внуках. Мы с ними жили рядом… Я бы все равно их не оставила. У нас принято заботиться о сиротах.
— Вам, наверное, досталось!
— Да, было тяжело. Я очень волновалась. Потом они попали на конкурс, и началось… Большой город, приемы, вечеринки… Йобург оказал на них дурное влияние. Но сами по себе они славные.
— Мне показалось, мальчики не в курсе, что Сонг пропала. Вы не волнуйтесь, им я представилась журналисткой.
— Дес — мой сын — в курсе. Он вам говорил? — Миссис Лутули неуверенно смотрит на меня, как будто их родство с Десом — преступление. — Он запретил тревожить младших. Они ведь совсем дети. Еще разволнуются. Особенно С’бусисо. Он такой ранимый — все принимает близко к сердцу.
— Я заметила.
— Мне кажется, в школе над ним издеваются. Он ничего мне не говорит, не жалуется, но иногда приходит домой с синяками. А если с Сонг что-то случилось… Как они справятся без нее? Лучше им пока ничего не знать. Не нужно им нести груз заботы. Я сказала мальчикам, что Сонг у подружки.
— Какая она, Сонгвеза?
— Умная, очень умная. Хорошо учится; круглая отличница. И совсем не похожа на С’бу. Подруги ее обожают… И мальчики тоже. — Миссис Лутули хмурит брови. Что бы это значило?
— У нее есть парень?
— Нет, что вы! — Похоже, миссис Лутули потрясена. — Сонг бы мне рассказала. Мы с ней договорились: никаких мальчиков, пока она не закончит школу!
— Как по-вашему, она счастлива?
— Иногда кажется, будто Сонгвеза злится на весь мир. Но в глубине души она совсем не злая. Просто у нее часто меняется настроение.
— Поэтому она и принимает лекарства?
Миссис Лутули как будто смущается:
— Н-нет… По-моему…
— Никаких лекарств не принимает? Даже гомеопатию или мути, народные средства?
— Народные средства принимает… Раз в месяц она ходит к сангоме. Они оба ходят. Сангома дает им лекарство, чтобы напряжение отпустило… Быть знаменитостями тяжело!
— Меня немного… настораживает, что вы не знаете о детях столько, сколько вам положено.
— Мы с ними постоянно беседуем. Я каждый вечер готовлю им ужин. Даю им с собой обеды в школу. По воскресеньям мы ходим в церковь.
— Вы знаете, что они пьют пиво и курят травку?
Миссис Лутули страдальчески кривится:
— Они просто выпускают пар, а так они хорошие детки! Не говорите мистеру Хьюрону! Пожалуйста! Они хорошие…

Глава 12

Я беру такси, еду в «Розебанк» и захожу в телефон-автомат. Действующий телефон-автомат в современном торговом центре — настоящий анахронизм. Кто, интересно, отсюда звонит? Может быть, брокеры с Африканской биржи или подростки, у которых закончились деньги на мобильном. И еще маргиналы вроде меня. Мне не хочется звонить по сотовому, не хочется, чтобы меня вычислили по номеру. Вдруг мне не хватит смелости говорить? Правда, вряд ли у него сохранился мой номер…
Главное, я не знаю, получится ли у меня. Разве что Прим Лутули  найдет какую-нибудь потерянную вещь Сонгвезы. Значит, необходим запасной вариант. А запасной вариант неизбежно включает призраков из моей Прошлой Жизни. Ленивец мою затею решительно не одобряет.
— Редакция, — надменно произносит диспетчер. — Алло, слушаю вас!
Я откашливаюсь.
— Можно Джо… Джованни Конти? Он редактор отдела мужского журнала «Мах»…
— Замглавного редактора… Соединяю!
Я слышу обрывки радиопередачи, звуки маримбы, а потом знакомый голос врастяжку произносит:
— Алло-о!
Голос у Джованни какой-то мятый и взъерошенный, как будто он только что встал. На самом деле он долго работал над голосом. У него все не просто так — и голос, и футболки со смешными надписями, и джинсы какого-то неизвестного русского дизайнера.
— Привет, Джо.
Следует долгая пауза. Он тянет время. Наверное, не знает, что ответить. Наконец, он восклицает:
— Зинзи? Ну и дела… Ты где?
— У вас внизу. Можно к тебе подняться?
— Нет. Погоди! Я сам к тебе спущусь. Давай встретимся в «Репутации», через дорогу.
— По-моему, у них там фейс-контроль, — говорю я. — Зоолюдей в приличные места не пускают.
— Да… Да, верно, — отвечает он после паузы.
В конце концов мы встречаемся в ярко освещенном баре торгового центра «Кауаи». За соседним столом, заставленным безалкогольными коктейлями ядовитых расцветок, сидят юнцы, которые восхищенно косятся в мою сторону. Большинство взрослых, богачи в черных бриллиантах и бизнесмены, косятся на меня и сразу отводят глаза в сторону. Так смотрят на инвалидов-колясочников или особенно безобразных уродов. А подростки-готы за соседним столиком, совершенно не стесняясь, пожирают меня взглядами. Я машу им рукой с видом кинозвезды: да-да, спасибо, это действительно я, а теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое, и пошли вы все на… Они нисколько не смущаются. Наверное, черная одежда в каком-то смысле делает тебя неуязвимым. Ох, как хочется попробовать… Правда, эти юнцы только играют в то, что они — парии.
Джо кладет руку мне на плечо:
— Зинз!
Ленивец кусает его за пальцы, и он поспешно отдергивает руку.
— А ты ожидал увидеть вместо меня кого-то другого?
Джо неуклюже наклоняется, чтобы обнять меня, передумывает и садится на стул напротив. Я оглядываю его с головы до ног и замечаю:
— Мне нравится твоя бородка. И новая стрижка. Отлично выглядишь!
— Спасибо! — Он рассеянно потирает ладонью едва отросший ежик на голове.
За три с лишним года он изменился. Пополнел, немного обрюзг. Из-под рубашки выпирает пивной животик. Интересно, он совсем забросил футболки или сегодня просто день такой — рубашечный? Рукава закатаны; я вижу татуировку у него на правой руке, аккуратную пунктирную линию в виде бумажного самолетика, который готовится взлететь по рукаву; дань идеализму, абсурдной хрупкости полета. Помню, я обожала проводить пальцем по пунктирной линии. И ему нравилось.
Я понимаю, Джо точно так же рассматривает меня, сравнивает теперешнюю Зинзи с образом, сохранившимся в его базе данных. Как в игре «Отметь десять различий». Появились морщинки в углах глаз. Изуродованная мочка левого уха. Ленивец с его странно непропорциональными передними лапами, которыми он обнимает меня за плечи, словно меховой рюкзак.
— Ну и ну… Надо же! Рад тебя видеть. Но как… то есть, в газетах писали, десять лет…
— Я вышла условно-досрочно. За примерное поведение. Разве не слышал?
— Нет, я…
— Все нормально. Я тоже не следила за твоей жизнью.
— И мне не писала… Что тебе заказать — коктейль? А твоему… существу?
— Воду, Джо. Нам обоим. Да ты не парься. Рада тебя видеть!
— Да… Да, и я тоже! — Он по-мальчишески встряхивает головой, но эффект без прежней длинной челки уже не тот. Когда-то между нами произошел сдвиг тектонических плит… можно сказать, между нами образовалась пропасть. Зазор увеличивается…
От необходимости срочно наводить мосты нас спасают два юных гота: восторженная девица и ее спутник.
— Извините, — говорит она. Похоже, ей плевать, как она выглядит: покрасилась в черный цвет, но светлые корни отросли уже на целый сантиметр. Правда, веснушки она безуспешно пытается замазывать гримом.
— Здесь не на что смотреть. Проходите, детишки! — Джо машет рукой.
— Я не с тобой разговариваю, козел. — Девушка кривит лицо в презрительной подростковой гримасе и легко, словно крылом бабочки, дотрагивается до моего плеча. Наверное, ей кажется, что я святая — или, по крайней мере, родственница Диты фон Тиз. — Хочу вам сказать: не важно, что вы сделали.
— Вообще-то важно, — возражаю я, но мой ответ отскакивает от нее, как мячик для пинг-понга от дверцы бронированного автомобиля.
— Мы все равно считаем вас крутой!
— Ладно. Спасибо. — Один аллигатор… Два аллигатора… Три аллигатора…
Друзья восторженной девицы почтительно смотрят на меня издали; когда становится ясно, что больше я ничего не скажу, не дам ей, например, своего благословения, она кивает и тащит своего парня в сторону кинозалов.
— Необычное ощущение, — говорю я, следя за парочкой юных готов на эскалаторе.
— Все началось после рэпера по кличке Стрелок с Гиеной. Теперь зоо считаются крутыми. Радуйся, детка, ты — икона контркультуры!
— Всю жизнь мечтала. — Вмешательство юных готов сломало лед между нами.
— Ты по-прежнему любишь суши? — спрашивает Джо, и мы перемещаемся в закусочную самообслуживания в углу.
— Итак, Зинз, рассказывай, в чем дело! — Он ловко орудует одноразовыми палочками, макает ролл «Калифорния» с лососем в соевый соус. В ванночке с соусом плавают рисинки.
Как-то я читала в журнале подробную статью, посвященную суши. Автор утверждал: в суши, которые готовит по всем правилам настоящий мастер, рисинки плотно прилепляются к рыбе, поэтому они не разваливаются. Отличный принцип! Прилепись к чему-нибудь покрепче, опусти голову — и не распадешься на кусочки.
— Что привело тебя в наши края? — не сдается Джо, протыкая ролл «Маки» палочкой и отправляя его в рот. Он всегда некрасиво ел.
— Журналистское расследование. — Мне пока не хочется раскрывать ему все карты. — Кое над чем работаю; мне показалось, ты сможешь мне помочь.
— Пишешь автобиографию? — интересуется Джо. Попал пальцем в небо!
— Нет-нет. Статью… точнее, даже книгу, — импровизирую я. — Но сейчас еще рано рассказывать. Знаешь такой молодежный дуэт «и-Юси»? Близнецы исполняют квайто…
— По-моему, они работают больше в стиле афропоп.
— Все равно.
— Они мне как-то не очень. Подумаешь, вундеркинды! Прославились после одной песни… Вот увидишь, через полгода все о них забудут!
— Ну ладно, слушай. Я пишу о них для «Кредо»; может быть, потом получится даже целая книжка о музыке и молодежной субкультуре. Так сказать, энциклопедия… Но легкая, развлекательная. Мне кажется, такая книга должна иметь успех! — Я вру так убедительно, что готова сама себе поверить.
— Так вот в чем дело! — говорит Джо, тыча в меня палочками.
— В чем?
— «Возвращение Зинзи»!
Джованни научил меня говорить громко, четко выделяя каждое слово. И еще он научил меня курить крэк…
— Надеюсь. Конечно, у меня есть недостаток. — Кивком я указываю на Ленивца, который заснул у меня на плече. — Подозреваю, с этим типом брать интервью будет труднее.
— Тебя ждет много сюрпризов, — отвечает Джованни, улыбаясь знакомой кривой улыбкой. Когда-то я не могла перед ней устоять…

Глава 13

Обычные люди даже средь бела дня предпочитают проноситься мимо Зоосити на полной скорости. Ночью же сюда не заезжают даже те, кому очень нужно объехать дорожные патрули. Обычным людям в Зоосити становится страшно, хотя именно по ночам Зоосити и его обитатели дружелюбнее всего. Начиная с шести вечера, когда с дневной смены домой возвращаются счастливчики, нашедшие работу, двери квартир открыты нараспашку. Дети гоняются друг за другом по коридорам. Животных выносят на свежий воздух, и они приветливо обнюхивают зады друг друга. На время общую вонь — запах плесени и экскрементов на лестницах — перебивают запахи готовящейся еды. Кое-где, правда, варят винт. Проститутки, сидящие на крэке, выползают из своих душных конур на пожарные лестницы — поболтать, покурить, позубоскалить над случайными прохожими, которые спешат на стоянку такси.
По пути домой я покупаю в газетном киоске все мыслимые и немыслимые музыкальные журналы. Бенуа я не видела с самого утра. Сегодня он снова должен был выйти на работу вместо Элайаса. Когда я уходила, он еще был в отключке, и от него разило перегаром.
За последнюю неделю Бенуа заменяет Элайаса уже в четвертый раз. Элайас болеет; он все время кашляет, раздражая шестерых соседей по комнате — тоже зимбабвийцев. Скорее всего, у него туберкулез. Д’Найс еще подкалывает Элайаса: мол, тот может неплохо нажиться, если будет на черном рынке продавать свою мокроту тем, кто хочет получать государственное пособие. Но вполне возможно, у Элайаса просто асбестоз или аллергия на черную плесень. Нормальный диагноз в Зоосити — такая же редкость, как и нормальный врач.
Кроме зоолюдей, в Зоосити живут также колдуны, знахари и целители всех мастей. Ньянги и сангомы бывают разные. Одни на самом деле владеют магией, другие — просто шарлатаны. Все они активно предлагают свои услуги. Все телефонные столбы и стены обклеены рекламными листовками. Самые наглые шарлатаны сулят исцеление «от всего»: от безденежья и безбрачия до СПИДа. Исцеляться предлагается с помощью мути, изготовленных из растертых в порошок яичек ящериц и аспирина. Угадайте, какое вещество в составе их зелий действующее?
Применить нужное мути несложно, особенно если речь идет о простом противопоставлении: закрыть — открыть. Утратить — найти. Даже неодушевленные предметы радуются, когда им указывают цель — в отличие от людей. Например, несложно сделать амулет, который считывает текстовые сообщения с мобильника конкурента. Чуточку сложнее изготовить приворотное зелье, способное вызвать нежные чувства к объекту — будь то первая любовь или муж, который избивает тебя каждый день. Ученые доказали, что некоторые чары изменяют уровень гормонов: например, повышают уровень серотонина, окситоцина или тестостерона. Простые мути — как выключатели. Но по большей части магия недоступна пониманию. Она изменчива. И часто приводит к непредсказуемым побочным последствиям. Ну а обещания посерьезнее — исцелить от СПИДа, увеличить член, убить врага на расстоянии — как правило, вранье, игра воображения. Про эффект плацебо тоже не забываем. Посулы знахарей похожи на статьи в глянцевых журналах. Они тоже обещают читателям улучшить их интимную жизнь, помочь найти интересную работу, стать другими… Я знаю, о чем говорю, раньше я сама сочиняла такие статьи. А посмотрите, кем я стала…
У некоторых знахарей настоящее машави, дар к целительству. Некоторые сангомы умеют изготавливать настоящие мути. Но настоящие сангомы попадаются редко, а услуги их стоят дорого — простым людям, вроде Элайаса, не по карману. Его удел — с пяти утра занимать очередь в бесплатную поликлинику. Если повезет, к полудню он заходит в кабинет, где ведет прием циничная медсестра, которую ничем не удивишь.
В такой день нечего и думать о том, чтобы выйти на работу.
Потянув носом, я удивляюсь, учуяв запах еды из собственной квартиры. Он смешивается с другими запахами. Толкнув дверь, я сразу вижу Бенуа в комбинезоне Элайаса, который ему маловат. Бенуа колдует над электроплиткой: готовит хот-доги, пюре и бобы. В квартире чистота и порядок; он даже постель застелил. Довольно урчит сытый генератор; рядом с ним на полу стоит канистра с бензином.
— Для человека, который страдает тяжким похмельем, ты выглядишь неплохо! Что случилось? — Вскоре я пойму, что у меня есть все основания для подозрений.
— Просто захотелось сделать тебе приятное.
— О-о-о, пожалуй, я знаю, что ты можешь сделать приятное… мне… со мной.
— Вот видишь, дала бы мне ключ от квартиры, и все было бы гораздо проще!
— Ну нет, сегодня исключение — да и то потому, что ты еще спал, когда я уходила. Смотри, не войди во вкус.
— Тебе не нравится? — спрашивает он.
Я сдаюсь, кладу руки ему на плечи и прижимаюсь к его спине:
— Нет, нравится… наверное.
— Не приставай ко мне, женщина, когда я готовлю! — смеется он, высвобождаясь. Правда, потом он поворачивается и целует меня.
— Ты еду готовишь или жжешь? — поддразниваю я.
— Merde!
Бенуа предлагает устроить пикник на крыше, а животных оставить в квартире. Оказывается, он все приготовил — купил даже одноразовые тарелки, салфетки и две бутылки пива. Кроме того, он притащил свой фотоаппарат, побитую и безнадежно устаревшую корейскую «мыльницу», заклеенную клейкой лентой. Его старенькая камера много повидала на своем веку. О ней можно снять полнометражный документальный фильм. Правда, до сих пор Бенуа показывал мне только свои портреты.
Он снимает как одержимый. Зафиксировал каждый шаг своего путешествия из Киншасы в Йобург; сфотографировал все достопримечательности, каждый более-менее крупный перекресток или место, где он ночевал, каждого человека, который отнесся к нему по-доброму. Но фотографировать только людей или достопримечательности мало. Бенуа включает в число ценных объектов и себя. Как будто фотографии не только дают возможность вспомнить места, в которых он побывал, но еще и оправдывают сам факт его существования.
До крыши я добираюсь с трудом, еле дыша. Сюда редко кто поднимается, особенно с тех пор, как сломался лифт. Разве что домохозяйки развешивают белье в солнечный день. Иногда на крыше устраивают вечеринки: празднуют свадьбу, день рождения. Или на какого-нибудь местного бандита вдруг находит блажь угостить соседей жареной бараниной или рыбешкой на гриле. Когда гости напиваются, веселье перерастает в полное безобразие, особенно на Новый год. В Зоосити сложилась традиция с грохотом выкидывать на улицу отслужившие свой век бытовые приборы. Копы и машины скорой помощи не случайно не спешат выезжать на вызовы в Зоосити — если вообще выезжают.
Бенуа подныривает под веревку, на которой сушится белье. Простыни, платья и рубашки развеваются на ветру, как воздушные змеи. С высоты пятнадцатого этажа все выглядит совершенно по-другому. Машины текут по улицам сплошным потоком или стоят вдоль обочины, голоса клаксонов похожи на кряканье игрушечных уток. Горизонт четкий, ясный, лучи заходящего солнца окрашивают Йоханнесбург в цвета ржавчины и меди. Над городом плывут рваные кровавые облака. Таким живописным закат в Хайвельде делает пыль, микроскопические частицы полезных ископаемых, которые рассеиваются в воздухе над терриконами, и выхлопные газы машин. Плохое может быть и красивым.
— Надо вылезать сюда почаще, — говорит Бенуа. Сегодня он необычно задумчив.
— Слишком высоко!
Он награждает меня укоризненным взглядом, и я чувствую себя виноватой за то, что испортила ему настроение.
— Вот. Садись! — Он снимает с веревки одеяло, не обращая внимания на крапивный амулет от воров — изделие мастериц, живущих этажом ниже, и расстилает одеяло на цементном полу у кулера. Я послушно сажусь. Одеяло еще влажное и покрыто узорами, в которых, если присмотреться, можно угадать изуродованных до неузнаваемости героев диснеевских мультиков. Уж если Бенуа что задумал, то доведет дело до конца.
— Тебе не стыдно? Оно же испачкается, — укоряю его я.
Он пожимает плечами:
— Грязь не навсегда. Отстирается.
Вдруг я понимаю, что он говорит не про одеяло.
— Иди ко мне! — зову я.
Бенуа обнимает меня, поднимает камеру повыше и направляет объектив на нас.
— Скажи «Йобург», — велит он. И вдруг я понимаю: он уезжает.
Потом он показывает, что получилось. Бенуа широко улыбается, а рядом с ним сидит какое-то размытое пятно.
— Не годится, — объявляет Бенуа, но снимок не удаляет, а снова поднимает руку с камерой. Еще одна попытка! — Не шевелись и смотри в объектив! — Он осторожно приподнимает мне подбородок и поворачивает. Я смотрю в наше крошечное и далекое отражение.
— Подождать не можешь?
— Нет, Зинзи, — тихо отвечает он. — Не могу.
— Две недели, — в отчаянии молю я. — Одну!
— Не могу.
— Но тебе ведь еще нужно собрать вещи. Все устроить. — Есть такие ловкачи, которые провозят людей через границы, протаскивают через колючую проволоку, переправляют через реки, кишащие крокодилами. С пограничниками расплачиваются пивом — или пулями, по обстоятельствам. Правда, чаще едут к нам, чем от нас. Мало кому хочется нелегально убраться из Южной Африки. Конечно, Бенуа может просто купить билет на самолет, но тогда потребуются визы. Да еще будут неприятности с нашим МВД. Там считают, что беженец — это человек, который не может или не хочет вернуться на родину.
Бенуа вздыхает, опускает камеру и смотрит на меня:
— Сейчас я как раз обо всем договариваюсь. Д’Найс уверяет, что знает нужных людей.
— Да уж, он знает, не сомневаюсь! И как ты собираешься расплатиться?
— Как-нибудь.
— А все-таки?
— У тебя всегда столько вопросов, шери! Ты не можешь хотя бы на минуту перестать быть журналисткой? — Он целует меня, как будто поцелуй заменяет ответ, снова поднимает камеру, широко улыбается: — А теперь, пожалуйста, не шевелись!
И я думаю: нет, лучше ты не шевелись.

Потом звонит телефон — в два часа ночи. Правда, я не сплю. Мне не дают заснуть разные мысли.
— Она хочет ему навредить, — гнусаво произносит голос на том конце линии без всяких «здрасте» и «извините». Я узнаю его только из-за гнусавости.
— Арно?
— Она хочет все испортить! Сонг и ее приятель должны были приехать в студию… А она взяла и пропала! Такая эгоистка. Хочет все испортить! — Арно давится слезами, и я понимаю, что была не права насчет его влюбленности. Он влюблен не в Сонгвезу, а в С’бу.

Глава 14

Все утро я обзваниваю подруг Сонгвезы по списку, который для меня составили миссис Лутули и Дес. Как выяснилось, Десу известно гораздо больше, чем матери. Почти все разговоры заканчиваются ничем, хотя слова «Я журналист» похожи на волшебную палочку. Девчонки сразу раскрываются, как створки раковин. Подросткам так хочется хоть ненадолго приобщиться к славе! Подружки подробно рассказывают о первой любви Сонг, о том, как в седьмом классе она подделала оценки по математике, ее засекли и всему классу пришлось переписывать контрольную, о том, как она любит музыку, какая она талантливая, сколько болтает в классе и по мобильнику — без конца чатится в приложении «Миксит». Девочка по имени Прийя сообщила, что иногда на Сонг «накатывает тоска, настоящий депресняк, но не такой, при котором хочется наложить на себя руки».
Разговоры пока лишь очерчивают контур пропавшей девочки. Я еще не вижу ее — как будто она полароидный снимок, который еще не до конца проявился. Мне кажется, в списке миссис Лутули не хватает многих имен. Скорее всего, опекунша даже не знает тех, о ком Сонгвеза предпочитает не говорить. Например, о своем парне.
Я просматриваю записку, которую дал мне Дес. Дом моды и рекламное агентство — тупик, там отношения чисто деловые; они слегка встревожились, узнав, по какому поводу я звоню. Любопытным стал разговор с Хизер Яло; она оказалась менеджером таких мегазвезд, как Ли и Нолутандо Мейе. Когда я представляюсь, она говорит:
— Пока еще не время давать интервью СМИ!
Не дослушав меня, Хизер Яло бросает трубку. Интересно, знает ли Оди Хьюрон о коварных планах Деса?
Сегодня вечером Джо обещал познакомить меня с «нужными людьми». Кроме того, я успела пообщаться с Вуйо.
Калло-99.  Мне нужна услуга.
Вуйо.  Уже слышал, твой мквереквере хочет свалить. Могу помочь. Пиши письмо. Я нарисую официальную шапку.
Я так старательно давлю в себе нехорошие порывы, что не спрашиваю Вуйо, откуда ему все известно. Когда речь заходит о защите интересов Синдиката, они способны узнать все, что угодно. Вполне возможно, на меня кто-то стучит… Я даже догадываюсь, кто: Д’Найс Лангуза.
Калло-99.  О чем ты?
Вуйо.  Напишем, что, к сожалению, Красный Крест в ДРК получил неверные сведения. Жена и дети Бенуа Бокангаса погибли.
Калло-99.  Ну и гад же ты!
Вуйо.  Могу даже переслать фото трупов. Только пришли их снимки, а я обработаю фотошопом.
Калло-99.  Пошел на хер, Вуйо. И речи быть не может!
Вуйо.  Какая обидчивая!
Калло-99.  Ты меня не слушаешь. Мне нужны три вещи: выяснить, звонили ли с определенного мобильного телефона за последние четыре дня. Нужно зайти на один аккаунт в «Миксите». И еще выяснить, выписан ли страховой полис на определенного человека.
Вуйо.  Б/п не работаю.
Калло-99.  Пять тысяч рандов. Запиши на мой счет.
Вуйо.  12. С процентами. Гони подробности.
Калло-99.  Только из любопытства. Синдикат и порошок провозит?
Вуйо.  Ты что, на копов работаешь?
Калло-99.  Нет.
Вуйо.  Ты не установила брандмауэр.
Калло-99.  Ты и без него многовато знаешь о моих делах. Колись, Вуйо! Чем вы занимаетесь, кроме писем? Торгуете колесами? Живым товаром?
Вуйо.  У Синдиката широкий спектр интересов.
Калло-99.  Мне нужно найти одну девушку. Возможно, ее похитили — посадили на иглу или заставляют заниматься проституцией.
Вуйо.  Если и похитили, то не мы. Не наш профиль.
Калло-99.  У нас с тобой разные профили. Сейчас назову имя…
Вуйо.  Это дорогая услуга, девочка. Пойдет за отдельную плату.
Калло-99.  Ничего. Я знаю человечка, которому это по карману.

Оказывается, нырнуть в Прошлую Жизнь так же легко, как надеть другое платье. Мода отражает перемены настроения. Сегодня я персиковый шнапс. Нервничаю, как малолетка, которая в первый раз проходит в ночной клуб по поддельному удостоверению личности. Я сказала «надеть другое платье»? Я перемерила девять платьев. Больше у меня нет.
Ленивец ворчливо пыхтит и растягивается на полу на кучке листьев кассавы, которые я купила на рынке внизу, чтобы умаслить его. Заодно прихватила ведерко мокриц для Мангуста. Если бы можно было оставить Ленивца дома, я бы оставила. Но последствия такой разлуки губительны. Ломка после крэка — пустяки по сравнению с разлукой с животным.
Итак, я два раза примерила все девять своих платьев. Примерка сопровождалась ловлей мокриц — они расползлись во все стороны, когда Ленивец в припадке раздражения перевернул ведерко. В конце концов, я понимаю, что мой гардероб безнадежно устарел. Одалживаю у проститутки с третьего этажа узкие джинсы и стильную черную маечку на бретелях. Одалживать приходится за плату. Соседка уверяет, что одежда у нее чистая. Требует тридцать баксов. Сомневаюсь, чтобы она стирала одежду в прачечной. Нюхаю джинсы, майку… вроде ничем не воняет. Какого черта, думаю я.
Я ловлю такси и еду в Окленд-парк. Туда же одновременно со мной направляется целая армия: уборщики ночной смены, медсестры, судомойки. Племя невидимок — они всегда за сценой. Вылезаю у «Медиа-Парка» и пешком иду на Седьмую улицу с многочисленными ресторанами, барами и интернет-кафе. Лоточник, стоящий у магазинчика мозамбикских деликатесов, пытается всучить мне фонарик в виде звезды, сделанный из проволоки и бумаги. Я отказываюсь, и он предлагает мне травку.
Раньше я часто здесь бывала. Как-то меня засекли с косячком, по приметной форме установили, в какой школе я учусь… Тогда меня отстранили от занятий на две недели. На Седьмой я впервые нюхала кокс — в туалете на девятом этаже. Здесь же впервые занималась сексом — в переулке за Восьмой. Правда, потом хозяин ближайшего дома вызвал вооруженную охрану. Сейчас будет не так страшно… не должно. И все-таки мне становится легче, когда я замечаю Джо. Он стоит напротив, у входа в бар «Бико», и возится со своим мобильником.
— Привет!
Он виновато вскидывает голову и засовывает телефон в карман куртки.
— Привет, детка. Молодец, что пришла! Все уже там, вперед!
Бар явно знавал лучшие дни. Вход охраняет низкорослый, жилистый вышибала в футболке с надписью «Отъе…!».
— Она со мной, — говорит Джо. Хотя вышибала совсем не радуется при виде Ленивца, он едва заметно кивает нам, давая понять, что ему все равно.
Бар «Бико» имеет такое же отношение к Стиву Бико, как дрянная футболка с портретом Че Гевары — к самому Че Геваре. Его образом бесстыдно спекулируют. Так, на рекламе парикмахерской, нарисованной от руки, я вижу несколько портретов Бико в профиль. Он с разными прическами и в разных головных уборах; в берете, в кепке, в шахтерской каске, расписанной вручную. Стив Бико смотрит на прохожих с многочисленных плакатов. На его лице застыло задумчивое выражение. Он стоит на фоне карты Африки, и вокруг его головы нимб из солнечных лучей. Стив с львиной гривой — на сувенирах, футбольных мячах, майках. Везде его слова: «Самое сильное оружие угнетателей — разум угнетенных». Мой ученый папа наверняка возмутился бы. Героическую борьбу низводят до уровня фарса, модного бренда. Внутренности у меня сжимаются от недоброго предчувствия, как бывает, когда ты только собираешься прокатиться на американских горках. Американские горки я никогда не любила.
— О, здесь и футболки продаются! — замечаю я. — А детские размеры у них есть? Как думаешь, они их сначала вымачивают в кислоте?
— Очень смешно, Зинзи! — отвечает Джо, ведя меня в бар. — Не волнуйся, они тоже нервничают перед встречей с тобой.
Джо подводит меня к столику, за которым сидят разодетые в пух и прах люди — холеные, аккуратно подстриженные. Замечаю девицу с пирсингом во всех мыслимых и немыслимых местах, татуированную женщину с ярко-красными волосами и глазами, как у Бетти Пейдж; и двоих мужчин. Один, помоложе, в кричащей рубашке с орнаментом «турецкие огурцы». Волосы у него набриолинены и стоят дыбом. Второму уже за сорок; на нем «жилет фотографа» с множеством карманов. Судя по выражению лица, он прожженный циник. Посреди стола стоит дорогая камера; все смотрят на экран.
— Ох, — говорит женщина, отталкивая камеру, когда мы подходим к столику. — Зачем ты показываешь такие гадости? — Она бьет фотографа по плечу, но это скорее игривый жест, словно она говорит: на самом деле ты мне нравишься, хотя и показываешь мерзкие снимки, а может, даже наоборот: ты мне нравишься именно потому, что показываешь мерзкие снимки.
— Чем Дейв удивляет на этот раз? — интересуется Джо.
— Снимком зверски убитого бездомного, — лаконично отвечает фотограф — видимо, его и зовут Дейвом.
— Ух ты, круто! — говорит Джо. — Я бы купил. Ты ведь знаешь, у нас теперь новая фишка. Гангренозные ноги. Змеиные укусы. Идеальный вариант — статья о путешественниках-экстремалах, с которыми что-то такое случилось. Классное приключение!
— Ничего себе приключение — змеиный укус или смерть от ожогов! А этого еще и сильно порезали, особенно лицо. И пальцы отрезали.
— Вы и в самом деле публикуете такое?! — ужасается Турецкий Огурец. Ему явно не хочется смотреть на убитого бездомного.
— У нас мужской журнал. — Джо пожимает плечами. — Мужчинам свойственна жестокость… — Он поспешно добавляет: — Я не говорю, что она не свойственна женщинам!
— Просто женщины лучше скрывают свои порывы, — говорю я. Все поворачиваются ко мне и дружно застывают при виде Ленивца. Турецкий Огурец широко улыбается. Я поднимаю руку — как школьница, которая хочет, чтобы ее вызвали к доске. — Привет! Я Зинзи.
— Извините, ребята. Зинзи — моя подруга, помните, я вам рассказывал? — Джо — мастер преуменьшения. — Зинзи Декабрь. Раньше мы с ней вместе работали. — И вместе спали. И вместе принимали наркотики. Вместе спали, принимая наркотики за совместной работой. На самом деле наши отношения были очень простыми.
Девушка-с-Пирсингом двигается, и мы подсаживаемся к ней на обитую бархатом банкетку. Джо знакомит меня со всеми. Передо мной — сливки музыкальной журналистики плюс Турецкий Огурец, которого, оказывается, зовут Генри. Как я и предполагала, Дейв оказывается фотографом из отдела новостей «Дневной правды», хотя он снимает и музыкантов. Предпочитает джаз, но четыре года подряд снимает и музыкальный фестиваль «Оппикоппи». Кроме того, Дейв продает свои снимки многим глянцевым журналам. Генри отвечает за связи с социальными сетями в одном мелком рекламном агентстве; на самом деле он занимается почти исключительно музыкантами. Джо специально его пригласил. Он заранее предупредил меня по телефону:
— Генри часто тусуется с Сонгвезой. Знает про нее всю подноготную.
Девушка-с-Пирсингом — музыкальная журналистка, которая специализируется на хардкоре. Кроме того, она горделиво сообщает всем, что воспитывает двухлетнего сынишку, которого она называет «топозавриком».
— Джульетта пишет для всех, — поясняет Джо. — Буквально для всех. Ее статьи появляются и в «Биллборде», и в «Спине», и в «Музыкальном автомате».
Девушка-с-Пирсингом, она же Джульетта, притворно скромно машет рукой. Значит, она и правда считает себя такой крутой.
— Чем ты сейчас занимаешься, Зинзи? — дружелюбно спрашивает она, наклоняясь вперед. Ее слова и жесты, видимо, призваны убедить меня в том, что она мне сочувствует. В ее голосе я улавливаю покровительственные нотки.
— Нахожу потерянные вещи.
— Например, краденое? — оживляется Генри. — На той неделе обокрали дом моих родителей; унесли дедушкины часы. Старинные, с цепочкой, им уже сто два года…
— Нет, краденым не занимаюсь. Ищу только потери: ключи от машин, пропавшие завещания…
— За деньги? — Генри разглядывает меня как диковинку — как будто перед ним сидит не человек, а тостер со встроенным МР3-плеером.
— За свои услуги я беру умеренную плату.
Он вдруг оживляется:
— А знаешь, ты могла бы неплохо устроиться в доме престарелых. Там ведь живут старики в маразме и с этой болезнью, при которой все забывают… Как ее?
— Альцгеймер, — говорит Девушка-с-Пирсингом.
— Вот именно! Старики же без конца все теряют! Ты находишь им потерянные вещи, они тебе платят и тут же забывают, что заплатили. С них можно брать плату сколько угодно раз!
— По-моему, так ничего не получится, — возражает Девушка-с-Пирсингом, которая явно решила взять меня под свое покровительство. — Правда ведь, Зинзи?
— Кто знает, что получится, а что — нет, — говорю я, все больше раздражаясь.
— Скажи, а тебя… обследовали? Брали какие-нибудь анализы?
— Люди — подопытные кролики! — воодушевленно восклицает Генри. — Кстати, некоторые в самом деле получают Кроликов… Путаница полная!
— В США, Австралии, Иране и некоторых других странах зоолюдям делают полное обследование, с головы до ног. Делают магнитно-резонансную томографию, исследуют мозг, эндокринную систему. Наши права защищает конституция Южно-Африканской Республики.
Кроме того, от полного медосмотра нас ограждает непомерная дороговизна всех этих мерзких анализов. Государственные средства гораздо интереснее тратить на другое — например, на подводные лодки с ядерными боеголовками или на подкуп чиновников. Зоолюдям делают несколько основных анализов, чтобы выявить шави, но в целом полагаются на доклады социальных работников и полицейских, а также на демонстрацию твоих способностей.
— Как поживают твои родители? Ты по-прежнему… — Джо умолкает, понимая, что подошел слишком близко к краю пропасти.
— Все в порядке, Джо. Время от времени я их гуглю. Кажется, у них все нормально. Они по-прежнему в разводе. Мама теперь живет в Цюрихе. Папа — в Кейптауне; преподает теорию кино богатеньким студентам, которых больше интересуют спецэффекты, чем подтекст.
— Не знал, что они… В общем, замнем.
— Давно… Еще до суда.
Над столом повисает неловкое молчание. Постепенно оно переходит в свободное падение, достигает конечной скорости и продолжает падать.
— Джованни говорил, вы снова пишете! — восклицает Девушка-с-Пирсингом. Будучи профессиональным интервьюером, она, наверное, привыкла оживлять разговоры, которые заходят в тупик. — О музыке? Вы ведь поэтому сегодня сюда пришли?
— Хочу написать книгу. Так сказать, энциклопедию о молодежной субкультуре Йоханнесбурга. И о музыке, и о моде, и о технике. — Я вру так убедительно, что сама себе верю. А что? Может, и получится… Идея вполне плодотворная.
— Уже заключила договор с издательством?
— Начинаю с серии статей для «Кредо». Посмотрим, что получится.
— Для «Кредо»? Я с ними сотрудничала. Они замечательные! Тебе нравится Линдиве?
— Она замечательная, — отвечаю я, хотя еще не зашла настолько далеко, чтобы связаться с главным редактором «Кредо». Надо будет позвонить ей, кстати.
Дальше беседа катится как по маслу. Небольшая заминка происходит, когда Генри пытается понюхать мех Ленивца.
Дейв почти не раскрывает рта; только предлагает мне посмотреть фотографии — после того, как все присутствующие спорят, можно ли печатать в журнале такие ужасы. Я взглядываю на экран мельком. Да, все действительно ужасно. Крупные планы — как в морге. Вокруг потрясенные лица зевак и полицейских.
— Его личность уже установили? — спрашиваю я, возвращая Дейву камеру.
— Пока нет… Он был бродягой и ночевал под мостом. Возможно, зоо, хотя точно никто не знает… Не возражаешь? — спрашивает Дейв, нацеливая на меня объектив. — Для настроения.
— М-м-м…
— Групповой снимок! — кричит Девушка-с-Пирсингом, придвигаясь ко мне. Все застывают в неудобных позах, с напряженными улыбками. Дейв делает пару снимков и уходит к сцене. Он будет фотографировать музыкантов, которые опоздали всего на полтора часа. Мне объясняют, что сейчас наш слух услаждает девичья глэм-панк-группа «Иллюзия». Они поют на африкаанс и сесото.

Унеси меня в свое паучье логово,
Я буду твоей совестью, твоей сообщницей,
                                          твоим вторым «я»,
Ты пусти и ни о чем не спрашивай,
Дай мне, дай побыть твоим алиби!

— А они ничего! — Я с трудом пробиваюсь сквозь гитарные рифы и хрипловатый голос солистки. Несмотря на шум, Ленивец ухитрился заснуть.
— Фигня! — кричит в ответ Девушка-с-Пирсингом. — Погоди, скоро выйдут «Цоци»!
— Правда? Те, что выступают в вязаных шлемах с прорезями для глаз?
— Да, они — просто улет! Конечно, на самом деле они ни от кого не скрываются… Как Мзекезеке. Твои детишки, «и-Юси», тоже ничего! У них настоящий талант! Но им нужно как можно скорее убираться из «Моджа».
— Почему?
— Дурное влияние!
— В каком смысле?
— Слишком коммерческий проект!
— Разве плохо, что их подпирает опытный продюсер вроде Оди Хьюрона?
— Что?
— Я сказала, Оди опытный… — Я кричу громче, но мои слова заглушаются мощным припевом:

Убей меня… Возьми меня… Убей меня…
                  Возьми меня… Унеси ото всех!

— Да, он хозяин «Контрреволюции»! — кричит в ответ Девушка-с-Пирсингом.
Вот это сюрприз! «Контрреволюция» — самый модный клуб в Йоханнесбурге. Журнал «011» называет его «сногсшибательным и зубодробительным». Кстати, тот же журнал присвоил главному хиту «и-Юси», песне «Спарк» — «Искра» — четыре звезды. Их стиль в статье назвали «свирепым, беспощадным подростковым афропопом».
— Самый крутой ночной клуб, детка! — кричит Девушка-с-Пирсингом. Джо хлопает ее по плечу и кивком указывает на туалет. Они уходят вместе; Девушка-с-Пирсингом на ходу достает из джинсов клочок бумаги. Меня оставляют наедине с Турецким Огурцом — Генри.
— Джо говорил, ты дружишь с Сонгвезой? — кричу я.
— Да! Раньше мы с ней частенько тусовались!
— Почему раньше?
Генри что-то орет в ответ, но я ничего не слышу.
— Может, выйдем проветримся? Здесь ничего не слышно!
У дверей черного хода не продохнуть от курильщиков.
— Так что ты говорил?
— Я сказал, что Сонг забавная. Себе на уме. Захотела сняться в сериале, но там действие происходило на море. Героиня по сюжету должна была плавать. Ее спросили, умеет ли она плавать, и она ответила: конечно, умеет.
— А она не умеет?
— Раньше не умела. Понадобилось — научилась. Буквально за выходные! Мы пошли в спортивный клуб, и она сразу бросилась в воду, причем на глубине… Чуть не утонула!
— Ей дали роль?
Генри качает головой:
— Она соврала насчет своего возраста. Сценарист запланировал много эротических сцен. Они не имели права снимать несовершеннолетнюю актрису. Не знаю, почему на студии сразу не выяснили, что ей всего пятнадцать…
— А ты не староват, чтобы вязаться к малолетке?
— Все наоборот, Сонг сама ко мне вязалась. Мы с ней познакомились в ночном клубе — она там вечно ошивалась. Зависала на всю ночь. У нее много друзей среди вышибал.
— Да-да, я что-то слышала о ее парне…
— О каком именно? Парней у нее целая куча. Надолго она ни с кем не задерживается, порхает, как бабочка.
Я понимаю, что задела его за живое.
— Значит, сейчас у нее никого нет?
— Ну, был такой Джабу. Увлекался панк-роком. Но он оказался самым настоящим козлом.
— Вот как?
— Прислал ей эсэмэску, что все кончено. Прикинь! Конечно, к тому дело и шло… Знаешь, где они с ним познакомились? В клинике для реабилитации наркозависимых, не где-нибудь! Она целый день провалялась у меня на диване в истерике. Но ты ведь знаешь Сонг… Она вытолкала из себя Джабу. Изжила его, так сказать, отряхнулась и пошла дальше.
— После него она с кем-нибудь встречалась?
— Хм… Я знаю, что на прошлой неделе она целовалась с барабанщиком… из «Бумажного ножа», они металл играют. Такой… типичный барабанщик, как в анекдоте: чем барабанное соло похоже на насморк? Все могут точно сказать, когда оно началось, но никто не может сказать, когда оно закончится… А можно его подержать? — выпаливает он и тянется к Ленивцу. Видимо, ему давно уже хочется попросить меня об этом.
— Он кусается.
— Я осторожно, обещаю! Пожалуйста! Всего на пять минут!
— Он на руки пойдет, но неохотно.
— Да, все нормально.
Я нехотя даю ему Ленивца, предварительно слегка потискав его — намекаю, чтобы вел себя хорошо. К моему удивлению, Ленивец радостно карабкается Генри на руки и тычется носом ему в шею.
— Ух ты! Тяжеленный какой!
— Знаю.
— Но очень, очень мягкий. Ух ты!
— И это я тоже знаю… — Я не спешу обратить внимание Генри на то, что Ленивец жует воротник его пестрой рубашки. — Как по-твоему, Сонг способна убежать с тем барабанщиком? А может, вернулась к Джабу?
Генри качает головой:
— Нет, уж если Сонг с кем порвала, то навсегда. Джабу повел себя как полный урод. Она ни за что не простит его, не вернется к нему. А барабанщик для нее слишком тупой.
— Может, у нее есть кто-то еще?
— Да… Последнее время к ней подъезжал вышибала из «Контрреволюции». Все беседовал с ней за жизнь, да так серьезно… А ведь он уже старый пень, ему лет тридцать, не меньше! — Генри закатывает глаза от возмущения. — Правда, ничего у него не вышло. Сонг, может, и шлюха, но не дура.
— Как зовут вышибалу?
— Хм… Не помню. Но в «Контре» он самый крутой! Бицепсы размером с твою голову. Не знаю, то ли он с утра до ночи качается, то ли сидит на стероидах, то ли от рождения такой. В общем, увидишь — сразу узнаешь.
— Когда ты видел Сонг последний раз?
— Где-то неделю назад, в Ньютауне… Она тусовалась в «Информере».
— Ничего не понимаю. По твоим словам, она зависает в рок-кафе, любит металл и панк-рок. Почему тогда сама поет афропоп?
— Зачем ты пишешь статью для «Кредо»? Наверняка хочешь подняться повыше. Сегодня «Кредо», а завтра, может, напишешь для Dazed&amp;Confused…
— Ты не в курсе, почему она не подходит к телефону? Бывают у нее такие заскоки?
— Нет, обычно она сразу подходит, если звонит кто-то важный. А ты для нее важна, уж ты мне поверь. Она прекрасно понимает, что ей нужна раскрутка.
— Чтобы подняться повыше.
— Ага… Слушай, забери его, а? — жалобно просит Генри и сует мне Ленивца. Наконец, до него доходит, что моя зверюшка не монтируется с его модной рубахой в турецких огурцах.
Мы возвращаемся в зал. Джо и Джульетта уже вернулись; девушек на сцене сменяет квартет юнцов в шерстяных шлемах с прорезями для глаз и носа. Наверное, это и есть «Цоци» — кто же еще?
— Нравится тебе здесь? — спрашивает Джо, наклонившись к самому моему уху, потому что играют «Цоци» сипло и громко — хип-хоп, виртуозно сочетаемый с масканди.
— Поучительно! — кричу я в ответ.
— А может, пошли отсюда? — Губы Джо расползаются в лукавейшей улыбке. — До моей квартиры семь с половиной минут!
— Нет, лучше подвези меня в Зоосити! — Он меняется в лице; я широко улыбаюсь. — Да ты не бойся! Шансы за то, что тебя там подстрелят, всего один к трем! — Вдруг я жмурюсь от вспышки: вернувшийся Дейв снимает меня крупным планом.
— Скажи: «Папарацци», — ухмыляется он.
Услышав про Зоосити, все оживляются. Дейв не может устоять против обещания экскурсии.
— Часто бываешь в Зоосити? — интересуюсь я.
— Наша контора совсем рядом. Как-то, лет семь назад, я подкараулил Лили Нобомву. Она «голосовала» на углу Кутзе-стрит. Там же была ее «точка», где она покупала крэк, — отвечает Дейв. — Помню, лицо у нее было все в синяках… Продюсер ее избивал. Ну, я ее подвез до центра… Она была очень довольна. Потом попросила у меня сто рандов взаймы.
— Продюсер — это часом не Оди Хьюрон?
— Он самый. Сволочь он последняя.
Дейв наклоняется вперед между сиденьями и делает снимки из машины. Фотографирует деревья, увешанные целлофановыми пакетами, словно рождественскими украшениями, проституток, которые кучкуются под еще целыми фонарями на Яуберт-Парк. Они стоят в островках света, словно на сцене.
— Кстати, ее труп так и не нашли! Возможно, она до сих пор обитает где-то здесь.
— Лили Нобомву? Хочешь сказать — ее дух остался на Земле, как дух Элвиса? Прямо так и представляю, как они вдвоем шляются по придорожным барам на Шестьдесят шестом шоссе и чокаются с зелеными человечками… — хихикает Джо. — Кстати, ведь у вашего одиозного Оди тогда тоже был свой клуб! Помнишь, Зинз? Он назывался «Синтезатор»!
— Тогда я так напилась, что никакого «Синтезатора» не запомнила… Как и «Алькатрас», и «Двести шестой»…
— «Синтезатор» закрылся сто лет назад, — говорит Дейв. — Кажется, туда вломились грабители, а закончилось все плохо. Если мне не изменяет память, тогда погибли два человека. Наверное, именно поэтому Хьюрон так надолго уходил в тень…
— Надо обязательно заехать в «Контрреволюцию». Тебе там понравится! — перебивает его Джо.
— Похоже, модное заведение.
— Да-да, тебе там будет интересно… С антропологической точки зрения.
— Сейчас сверни налево и остановись у вывески «Истинные верующие», — инструктирую я, тыча на молитвенный дом очередной секты.
Вдруг Дейв оживляется:
— Вот о чем тебе надо писать на самом деле! Поп-музыка — фигня! Гораздо интереснее взгляд на Зоосити, так сказать, изнутри…
— И кто будет читать мои опусы о собачьих сварах и «бывших людях»?
— Что такое собачьи свары? — спрашивает Джо.
— Сам догадайся. Призови на помощь фантазию.
— Мне представляется море крови, ставки… Клочья меха на ринге… В первых рядах гангстеры с подружками… Девицы визжат и отворачиваются…
— У тебя слишком гламурные представления о Зоосити. И потом, все это в основном происходит по ночам.
— Дерутся до смерти?
— Нет, до крайностей стараются не доходить. Никому не хочется, чтобы его унесло Отливом.
— Похоже, интересная будет ночка. Может, давайте сначала заскочим в «Контру», а оттуда — на собачью свару?
— Лучше не надо.
Дейв талдычит свое:
— Твоим зарисовкам цены не будет! Ты на собственном опыте знаешь, каково здесь жить!
— Дейв, здесь жить дерьмово. Точка. Что еще тебя интересует?
— Ты все-таки не отказывайся сразу, подумай.

— Можно проводить тебя до дома? — спрашивает Джо, когда мы останавливаемся.
— Здесь лучше не оставлять машину на улице.
— Сейчас прохладно, я посижу в машине, — вызывается Дейв.
— Доведи меня до охранника — и сразу возвращайся. Иначе я за жизнь Дейва не отвечаю.
В самом деле, на крыльце противоположной башни, «Аурум-Плейс», сидят местные хулиганы. Избыток свободного времени плюс море пива — опасное сочетание. В окнах самовольно захваченных квартир горят свечи; электричество давно отрубили. Из магазинчика в переулке бьют по ушам басы… Настоящее испытание для слуха! Вдали завывают сирены; время от времени потрескивают выстрелы. Джо ежится, как будто от холода. Притворяется, будто совсем не испугался. Мы доходим до шлагбаума, и я поворачиваюсь к нему, чтобы попрощаться.
— Может, все-таки я провожу тебя до квартиры? — обиженно спрашивает Джо.
— Может быть… В следующий раз.
— Рад был с тобой повидаться.
— Совсем как в старые времена. — Что не обязательно хорошо.
— Значит, решено. В субботу идем в «Контру»! Считай, что участвуешь в журналистском расследовании.
— Как насчет завтра?
— Договорились. — Он нагибается, собираясь меня поцеловать.
Я отворачиваюсь:
— Что ты делаешь, Джованни?
— Ой-ой-ой! — улыбается Джо. — Какая ты серьезная! Я в шоке. Ты серьезно не хочешь, чтобы я проводил тебя до квартиры? И целоваться со мной не хочешь?
— Мы с тобой расстались. При очень неблагоприятных обстоятельствах.
— Четыре года назад. Все меняется. Люди меняются. Ты изменилась…
— А ты — нет. Нисколько!
— Один поцелуй! — просит он. — Давай скорее, а то меня сейчас оттрахают и убьют злобные зоо!
— Угомонись, наконец!
Я встаю на цыпочки и прижимаюсь губами к его теплому рту. От удивления он отвечает не сразу, но потом мы с ним целуемся как двое голодающих. Он и знакомый, и незнакомый одновременно. Потом Ленивец кусает его за ухо. Джо громко вскрикивает. Стайка напротив поворачивается к нам.
— Ой, как больно! Убери его сейчас же!
— Ленивец!
Ленивец разжимает челюсти и прячет морду у меня на шее. Джо держится за окровавленное ухо, злобно оскаливается, заносит кулак. Я поворачиваюсь так, чтобы удар пришелся по мне.
— Тебе повезло, что он травоядный, — хладнокровно говорю я.
— Повезло, говоришь? Твоя долбаная зверюга мне чуть ухо не отхерачила на хрен! — Он осторожно дотрагивается до мочки уха и брезгливо рассматривает пятнышко крови на пальце.
— Сразу видно — мастер художественного слова.
— Зинзи, перестань! Сейчас не время… Ой, как больно! Наверное, придется делать уколы от столбняка! Мне надо в больницу, срочно!
— Ничего с тобой не случится. Спасибо. Я провела прекрасный вечер.
— Да, вечер прекрасный… Если не считать пушистого Ганнибала Лектера у тебя на спине!
— До завтра.

Когда машина уезжает в ночь, от группы, сидящей напротив, отделяется Д’Найс и вразвалочку идет ко мне, покачивая в руке пустую пивную банку. Мартышка обнимает его за шею для равновесия.
— Зачем славной чернокожей девушке путаться с белым ублюдком-умлунгу? — интересуется Д’Найс.
— А может, он мой давно потерянный муж! — огрызаюсь я. — Потерялся, а теперь вот нашелся!
— Как же! — говорит Д’Найс. Хотя он, как всегда, пьян, глаза у него хитрые и злобные.

Глава 15

«Кредо», август 2010 г.

«ПРЕЖНИЙ И БУДУЩИЙ КОРОЛЬ? 
Знаменитый владелец „Моджа Рекордз“ прятался от всех почти десять лет. Эван Милтон впервые в истории взял у него эксклюзивное интервью. Он расспросил Оди Хьюрона о его втором пришествии, а также о новых тенденциях в современной молодежной музыке».

— Я верю во вторую попытку, — говорит Одиссей Хьюрон, сидя перед микшерным пультом в своей аналого-цифровой студии.
Просторный бункер встроен в холм позади его дома. Здесь — святая святых «Моджа Рекордз». Строительство студии стало необходимым шагом, поскольку Оди не выходит за пределы своего поместья в Вестклиффе с 2001 года.
Он говорит не о себе; его возвращение стало не вторым, а третьим или четвертым. Оди Хьюрон уже четыре десятилетия лавирует в бурном море музыкального бизнеса; ему раз за разом удается возродиться из пепла. Он не скрывает, что прошлое у него отнюдь не радужное. И все же он снова взлетел на вершину славы.
— Не думаю, что в нашем мире можно не запачкаться, — задумчиво говорит Оди. — Поэтому лучше всего подготовиться ко всему заранее.
Музыкальный мир знает немало гениев-отшельников. Кроме того, почти в каждом жанре имеется свой «серый кардинал», зажигающий звезды. За такими «серыми кардиналами» тянется шлейф самых противоречивых слухов. Брайан Уилсон до своего триумфального возвращения, когда он отыграл целиком легендарный Pet Sounds, пропадал несколько десятилетий. Джеймс Браун всю жизнь не ладил с законом. А сколько скандалов связано с легендарным американским звукозаписывающим лейблом Death Row! Та же картина — и на отечественной сцене. Звезд африканского рока обвиняли в торговле людьми, участии в контрабанде «кровавых бриллиантов». Правительство Нигерии обвинило Фелу Кути в контрабанде иностранной валюты.
У нас, в Южной Африке, тоже есть фигура такой величины. На счету Одиссея Хьюрона не один платиновый диск. С его помощью зажглись звезды первой величины: Лили Нобомву, «Детектив Вулф» и «Моро». Оди был совладельцем печально известного ночного клуба «Синтезатор», который в свое время считался культовым. «Синтезатор» был для Йоханнесбурга примерно тем же, что Shrine для Чикаго и CBGB для Нью-Йорка.
Раньше Оди Хьюрон без особого труда создавал хиты и зажигал звезды. Он кипел в котле южноафриканского шоу-бизнеса и в темные дни апартеида, и во время «радужной революции», и в постреволюционную эпоху. Но вдруг Оди исчез на несколько лет. Ходили слухи о его глубокой депрессии после трагедии в «Синтезаторе» и загадочной смерти Лили Нобомву.
С Оди непросто было договориться о встрече и непросто разговаривать. Должен сказать, что Оди Хьюрон — вообще непростой человек. Так, наиболее благоприятный день для интервью ему подсказал его сангома. Мне пришлось заранее прислать ему на утверждение вопросы, которые я собирался задать. В день интервью телохранитель Оди, великан по имени Джеймс, едва открыв мне дверь, вручил мне напечатанный на листе бумаги список запретных тем со словами:
— Оди не хочет об этом говорить.

— Входите, входите! Почему топчетесь на пороге? Хотите меня обчистить? — шутит Хьюрон, приглашая меня в гостиную. Должен признаться, он умеет сразу поставить гостей на место.
В своем просторном особняке Оди живет один. Продукты заказывает по Интернету. Артисты, мечтающие попасть под его крыло, ведут с ним переписку по электронной почте. Для всего остального у Оди есть Джеймс.
Особняк Хьюрона знавал лучшие дни. Он не похож на дворец Ахмета Эртегана. Правда, основатель компании «Атлантик Рекордз», в отличие от Оди, нелегально поставлял оружие повстанцам в годы борьбы с апартеидом… О прошлом Оди можно сказать, что оно похоже на шахматную доску.
В восьмидесятые годы прошлого века Одиссей Хьюрон одним из немногих белых продюсеров (вместе с Габи Леруа и Робертом Транцем) рискнул поддержать чернокожих исполнителей. Напомню, в те годы власти страны довольно сурово относилось к «смешанным» проектам. Оди еще тогда разглядел богатый потенциал чернокожих артистов — и их коммерческие возможности. Время показало, что Оди не прогадал.
Помимо Оди, при интервью присутствует дама, совсем не похожая на поп- или рок-звезду. Она сидит на краешке кресла, держа сумочку на коленях. Дама привстает, пожимает мне руку. Ее зовут Примроуз Лутули. Она официально опекает близнецов.
Тех самых, из-за которых я и приехал к Оди Хьюрону. С’бусисо и Сонгвеза Радебе, они же «и-Юси», — последняя находка Оди. Ребята уже выпустили платиновый диск. Именно их Оди называет своей «второй попыткой». «И-Юси» — настоящие самородки. Их талант выявился на конкурсе «Зажги свою звезду».
— «Зажги свою звезду» — полный отстой, участие в нем — позор для настоящих артистов — так Оди отзывается о конкурсе. Судя по невыразительному выступлению победительницы, Солайне Питерс, возможно, он в чем-то и прав. Оди встретился с близнецами перед полуфиналом, и они подписали контракт на три альбома.
Каждый нормальный гражданин Южной Африки слышал хит «и-Юси», который называется «Спарк», то есть «Искра». По данным компаний сотовой связи, именно эту мелодию чаще всего загружают в качестве рингтона. И все же одной зажигательной мелодии мало, хотя, должен признаться, я и сам часто напеваю ее. Чтобы стать звездой, нужно нечто большее. Оди сделал несколько удачных маркетинговых ходов — например, добился, чтобы песня звучала в рекламном клипе автомобиля «шевроле-спарк». Судя по предварительному анализу, новый сингл близнецов, который называется «Любовь в машине», позволит им взлететь еще выше.
Мы говорим о подростках-самородках, а они тем временем, спасаясь от жары, плещутся в бассейне за домом. С’бу сидит на бортике, закатав серые школьные брюки; рядом стоят высокие кроссовки с черными шнурками, он болтает в воде босыми ногами. Сонгвеза ныряет в воду в неоновых зеленых нарукавниках. Плавает она не очень хорошо, зато охотно. Вот она подплывает к брату и окатывает его водой… Девчонки, завидуйте! А ведь портрет юного сердцееда висит над кроватью почти каждой жительницы Южной Африки в возрасте от десяти до пятнадцати…
Все знают поговорку «Начать жизнь с чистого листа». И все же невольно испытываешь шок, когда видишь перед собой практически нового человека. Передо мной уже не тот Оди, который прокладывал дорогу агрессивному «Ассегаю» или томному Закесу Цукуде с его эротичными балладами. Теперь его жизнь — яркий солнечный свет. Его надежды построены на двух подростках, которые беззаботно плещутся в бассейне.
— Не надо, Сонг! — кричит С’бу своей искрометной сестре-близнецу.
— Прыгай в воду! — отвечает она своим знаменитым хрипловатым голосом.
С’бу швыряет в сестру кроссовкой. Та ловко уклоняется и ныряет в воду. Кроссовка тонет в бассейне.
— Как не стыдно! — кричит миссис Лутули. — Кроссовки такие дорогие!
— Кто сказал, что трудно работать с детьми или животными? — саркастически замечает Хьюрон. — Хотя Прим они слушаются не всегда… — Он кричит: — Эй вы, идите поздоровайтесь!
Близнецы входят в дом, оставляя за собой мокрые следы. Миссис Лутули кидается за полотенцами.
— Здрасте, — радостно улыбаясь, говорит Сонгвеза. — Я Сонг; мы «и-Юси», и скоро мы завоюем весь мир!
С’бу смущенно протягивает мне руку и говорит сестре:
— Сонг! Будь скромнее!
— Зачем? — недоумевает Сонг. — Ведь так оно и есть!
Возможно, она права.
У близнецов есть все, чтобы стать настоящими звездами, и в этом тоже заслуга Оди Хьюрона. Он предлагает мне прогуляться по саду, осмотреть студию и послушать новый сингл «и-Юси» «Любовь в машине».
— Для меня «и-Юси» — не просто очередной проект, — откровенничает он. — Они символизируют будущее. Компания «Моджа Рекордз» и дальше намерена делать ставку на таких, как Сонг и С’бу. Нет, дело не в их свежих детских личиках. И задача состоит даже не в том, чтобы во всех айфонах к югу от Сахары звучали их песни. Поймите меня правильно, публика видит, что «и-Юси» поют с удовольствием, с радостью! Они невольно заражают всех своим солнечным настроением. Они словно призывают нас забыть о темном прошлом и уверенно смотреть в будущее!
Словно желая продемонстрировать, что он действительно изменился, Оди пьет только витаминизированную воду — выводит шлаки из организма. Какая перемена по сравнению с эпохой «Детектива Вулфа», когда его любимым напитком была текила!
Очистившись от шлаков, Оди все же не утратил проницательности. Благодаря «и-Юси» компания «Моджо» способна подняться к новым высотам. Оди говорит, что собирается превзойти достижения «Джамп Фиш», хотя группа, работающая в стиле афропоп, по-прежнему занимает верхние строчки музыкальных чартов, и «Келекеты», где продуманно сочетались электропоп, квайто и стрит-джем. Помните? В 2004 году песни «Келекеты» звучали на каждом углу. Правда, чуть позже группа распалась — если верить релизу, «из-за творческих разногласий».
Кроме того, возможно, Оди просто решил немного отдохнуть.
— Жалею ли я о чем-нибудь? Конечно, жалею, что был таким придурком, — говорит он в ответ на мой вопрос и продолжает: — А еще я жалею о том, что придурок Джеймс недостаточно ясно дал вам понять, что на эту тему я говорить не желаю!
Я не сдаюсь. Всем хочется узнать, что случилось с Оди, из уст самого Оди! Всех интересует его точка зрения на то, что случилось в «Синтезаторе». На то, что случилось с Лили…
Наконец, Оди сдается и рассеянно щиплет губу.
— Поймите меня правильно. Обстановка в «проклятые нулевые» была уже не та, что в «веселые девяностые». Нас больше волновали входы, а не выходы… — Он наклоняется вперед; похоже, он совсем не рисуется. — Поверьте, не проходит и дня, чтобы я не вспомнил о той запертой двери черного хода… Чего бы я ни отдал, чтобы та трагедия не случилась!
Напоминаю, в ноябре 2001 года в «Синтезатор» вломились вооруженные грабители. Они пришли через полчаса после закрытия. Тогда клуб еще пользовался популярностью, хотя публика была уже не такой модной, как за два года до этого.
Не сумев вскрыть сейф, грабители задержали управляющего Яна Куриана, компаньона Оди, и девушку-бармена Прешес Нкобо, которая помогала управляющему закрыть бар. Они попытались бежать через пожарный выход, но дверь в нарушение правил противопожарной безопасности оказалась заперта. Обоих хладнокровно расстреляли.
— Я долго не мог прийти в себя. Как они посмели вломиться в мой клуб? Как посмели убить людей? Я заболел. Не сумел справиться с собой. И ушел. Продал клуб, отказался от всего… — Оди смотрит на микшерный пульт; его лицо отражается в звуконепроницаемой перегородке. — Врачи поставили мне диагноз: «посттравматический синдром».
Практически за одну ночь Оди исчез с музыкальной сцены и удалился от общества. Он заперся в доме и повел изнурительную борьбу с депрессией. Ходили слухи о его тяжелой болезни; поговаривали о том, что у него рак или даже СПИД. Если вы посмотрите на его тогдашние фотографии с новой звездой Лили Нобомву, вы поймете, каким он был измученным, опустошенным.
— Лили была моим ангелом, ангелом-хранителем, — говорит Хьюрон.
Не секрет, что музыкальная сторона деятельности Оди начиная с середины девяностых шла на спад.
— Мой клуб слишком многим мозолил глаза… В те годы в Хиллброу стало страшно жить. Бандитские разборки, наркотики, расцвет гей-культуры, незащищенный секс… Царила всеобщая распущенность. Я утратил бдительность. А пострадала музыка.
Лили стала для Оди поворотной точкой. Целых два года он, по его собственному признанию, «торчал дома и жалел себя», но, наконец, возродился из пепла и усвоил новую философию — по его словам, «новую жизненную мантру».
— Я решил: никаких стимуляторов! Никаких наркотиков. Никакого алкоголя. Жить надо чисто. Только тогда получится музыка, которая трогает за живое, берет за душу. — Он закидывает руки за голову. — Людям хочется вечных ценностей… Публика задыхается от бездуховности!
Помощники Оди, которых он называет своими «охотниками за головами», открыли для него новую звезду. Оди сразу разглядел в Лили Нобомву, матери-одиночке, которая пела в церковном хоре в Александре, огромный творческий потенциал. Лили Нобомву дебютировала в феврале 2003 года синглом «Царство сердца». Ее сразу отметили, запомнили. Хотя песню нечасто крутили в эфире, так как она «не соответствовала формату» большинства радиостанций, диски с записью шли на ура. Иногда приходилось торговать напрямую — на улицах, с машин. Лили Нобомву пела госпел в то время, когда верхние строчки хит-парадов занимали песни квайто. И все же она нашла свою аудиторию! Оди пошел на риск и снова не прогадал.
Помня о трагической смерти Бренды Фасси от передозировки в 2004 году, Оди Хьюрон подчеркивал, что в жизни Лили нет места наркотикам и беспорядочным связям. Через месяц Лили выпустила платиновый диск.
Но через два года, 18 июня 2006 года, Лили, у которой вышли два альбома, неожиданно бросилась на машине в реку с моста. Ей было всего тридцать лет. Позже ходили слухи о том, что у нее была тяжелейшая депрессия.
— Что я могу вам сказать? — говорит Хьюрон в ответ на мой вопрос о Лили. — Ее трагическая гибель стала для меня шоком. Нет, я не утверждаю, будто я ничего не знал. Просто никто не подозревал, насколько все серьезно. Шоу-бизнес пожирает людей по-разному!
Впрочем, у девятнадцатилетней дочери Лили, Асонеле Нобомву, молодого модельера, которая сотрудничает с известным домом молодежной моды «Леди Б.», своя точка зрения на произошедшее.
— Он (то есть Хьюрон) слишком давил на нее, — заявила Асонеле в недавнем интервью «Санди таймс». — Ему очень хотелось, чтобы она стала следующей Брендой Фасси, а ей трудно было соответствовать…
Оди чернит не только осиротевшая дочь Лили Нобомву. Моро, в 2007 году перешедший в «Сони/BMG», не щадит человека, которого когда-то называл своим наставником:
— У него завышенные требования! Высасывает все силы, заставляет с утра до вечера сидеть в студии… Его можно назвать одержимым. Плохо, что Оди не выходит из своего поместья. Может, умирает? Я считаю, его пора разбудить. Пусть развеется, поживет нормальной жизнью.
Оди хмурится, услышав совет бывшего протеже:
— По-вашему, я сейчас умираю?
В самом деле, жизнь создателя бывших и будущих хитов бьет ключом. Болезнь, не дававшая ему творить, сейчас в стадии ремиссии, и у него большие планы насчет близнецов.
— Они станут известнее Майкла Джексона! — считает Оди.
Кстати, как будто в знак своего нового пришествия Оди открыл клуб «Контрреволюция». К открытию готовились долго; Оди уверяет, что лично утверждал эскизы и все до мелочей — вплоть до того, «какие унитазы поставить в сортирах».
Следует заметить, что новый клуб уже оказался в центре внимания СМИ благодаря неоднозначному решению пригласить на подтанцовки зоолюдей. Оди с улыбкой рассказывает о трех отдельных группах граждан, которые вышли на демонстрацию протеста, развернули кампанию на «Фейсбуке» и завалили газеты жалобами. Оди не скрывает, что намеренно пошел на провокацию. Впрочем, он считает, что «каждый имеет право на вторую попытку».
Кроме того, сейчас Оди Хьюрон проходит курс лечения. Дважды в неделю к нему приезжает психотерапевт. Оди надеется с помощью медицины избавиться от страха, который вынудил его много лет провести в уединении.
— Дайте срок, вот подберем мне правильное лечение, и, возможно, вы еще увидите меня на танцполе! Ну как, готовы? — спрашивает Оди, поворачиваясь к микшерному пульту. Увеличивает громкость и нажимает кнопку «Пуск».
Новая песня «и-Юси» совершенно неотразима; она томная и вместе с тем заводная. Отдельные такты наводят на мысль о хип-хопе, особенно в припеве. Сонгвеза права. Они завоюют весь мир! Прав и Оди — снова и как всегда.
В ближайшую субботу «и-Юси» примут участие в сборном концерте в Йоханнесбурге. Кроме них, в концерте участвуют Да Лес, Ишмаэл и Таши Бакстер, Лира, «ПондоЛектро» и «Джон-Джон», сенсация в мире ритм-н-блюза (приглашенные исполнители Мандоза и Дэнни Кей). Диджеи Чиллибайт, Цозо, Джулиан Гомес и МР6-60. На сцене также выступят Микс-н-Бленд, Krushed’n Sorted, Animal Chin, Dank Honey-B. Концерт состоится на стадионе в Гринпойнте, начало в 19.00. Приобрести билеты можно на сайте WebTickets.co.za.

Глава 16

Моя новая тачка — оранжевый «форд-капри» семьдесят восьмого года. Машина в неплохом состоянии, если не считать нескольких пятен ржавчины и глубокой царапины на пассажирской дверце. Надо сказать, заржавела не только машина. Я не сидела за рулем три года; первое время переключаю скорости замедленно, как будто нажралась снотворного.
Джеймс, телохранитель Хьюрона, молча протягивает мне ключи от машины. Даже ответить не удосужился, когда я попросила запасные. И не стал помогать, хотя завести мотор мне удалось лишь с пятой попытки, да и то с трудом.

«Клиника „Гавань“ в течение 22 лет помогает преодолеть алкогольную и наркотическую зависимость, другие расстройства поведения! „Гавань“ предлагает разносторонний подход к лечению и реабилитации, в том числе психотерапию, программу „Двенадцать шагов“ и когнитивную терапию.
Клиника расположена в тихом, уединенном поместье невдалеке от природного памятника „Колыбель человечества“. В тихой и безопасной „Гавани“ вы снова обретете себя!»

Я еду в сторону водохранилища у плотины Хартбеспорт — к излюбленному месту отдыха усталых горожан. Высотные дома остаются позади, дороги сужаются. Новенькие жилые комплексы, торговые центры и псевдоитальянские архитектурные шедевры, в которых разместились казино, сменяются дешевыми мотелями, конюшнями, мастерскими, где изготавливают кованую мебель, и придорожными закусочными. Уличные торговцы соблазняют проезжих игрушечными пластмассовыми молотками и образцами примитивной танзанийской живописи на банановых листьях; молодые парни раздают рекламки новых загородных поселков. Когда стоишь в пробке, от назойливых рекламщиков просто отбоя нет. Под рифленой крышей сидит пожилой автомеханик и высматривает клиентов. У него над головой кое-как намалеванная вывеска «Присадки для двигателей». Одна закусочная гордо обещает: «Яблочный пирог, как дома у мамы». И вдруг цивилизация заканчивается. Дорога сужается до одной полосы; по обе стороны от дороги под ослепительно-голубым небом желтеют луга и поля. Частные владения огорожены колючей проволокой. Пухлые белые облачка предвещают вечернюю грозу.
Несмотря на подробнейшие указания, полученные по телефону, я замечаю нужный поворот только в последний миг. Я позвонила в «Гавань» и наврала, будто пишу статью для мужского журнала «Мах» о расцвете центров реабилитации в нашей стране.
— После вывески «Львиный парк» поверните направо на грунтовую дорогу. Там будет указатель, — проинструктировал меня профессионально заботливый мужской голос.
Все было бы ничего, только на указателе целых девять стрелок, и та, что указывает на «Гавань», издали не видна. Я прочитала, что отсюда можно попасть также в заповедник «Шонголо», в «Мойо Спа», отель «Вулиндлела» и загородный жилой комплекс «Угодья».
Мне приходится дважды возвращаться назад. Наконец, я поворачиваю куда надо и подъезжаю к устрашающе черным воротам, поверху которых еще натянута колючая проволока — скорее всего, через нее пущен ток. Нажимаю кнопку, представляюсь. Ворота раздвигаются — «Сим-сим, откройся». Я еду по грунтовой дороге, если мои выкрутасы с машиной можно обозвать словом «ехать». «Капри» ведет себя как носорог на американских горках. В отместку я прибавляю газу. Оставляя позади тучи пыли и с ревом срезая повороты, проношусь через рощу. Вдали, в камышах, синеет лента воды.
После очередного крутого виража вижу впереди усадьбу — явно бывшую ферму. Ремонт делали люди со вкусом. В бывших конюшнях и хозяйственных постройках устроили спальни — если судить по ровному ряду окон за ярко-желтыми занавесками. Перед спальнями палисадник, в котором растут алоэ; за ним ухаживает девица лет двадцати с чем-то, в джинсовом комбинезоне, с аккуратными многочисленными пучочками на голове. Услышав рев мотора, она поднимает голову, прикладывая ко лбу ладонь козырьком, чтобы защитить глаза от утреннего солнца, и машет мне рукой в сторону акации. Там на гравии начерчены белые линии. Видимо, стоянка для посетителей. Я встаю между гоночным «бентли» зеленого цвета и белым мини-вэном с затемненными стеклами и надписью «Гавань» на дверце.
Я вылезаю и иду к девице; гравий скрипит под ногами. При виде Ленивца девушка теряет дар речи. Она протягивает ему лист алоэ и тонким голоском говорит:
— Привет, Жевун! Какой ты хорошенький!
Ленивец наклоняется вперед и нюхает листик. Нерешительно откусывает кусочек и морщится: горько! По мордочке течет зеленая струйка сока.
— Алоэ очень полезно для кожи, — говорит девица. — А еще мы выращиваем на огороде местные травы и экологически чистые овощи.
— Значит, киоска с чизбургерами у вас нет?
Девица с трудом сдерживает улыбку. Потерянные вещи реют вокруг ее головы, как одуванчиковый пух.
— Ты наша или просто зевака? — спрашивает она.
— Зевака, — без колебаний отвечаю я. — А ты?
— Я здесь работаю. На зарплате, так сказать. А раньше тут лечилась. И не один раз… Совершала преступления против собственного тела. Обжиралась, потом худела с помощью героина и снова обжиралась… — Если бы я не знала, что ее открытость типична для наркоманов, я бы Удивилась. Программа «Двенадцать шагов» вскрывает голову, как орех. А потом уже трудно остановиться..
— Тебе бы тут худию выращивать, — советую я. — Такой кактус, который снижает аппетит. По-моему, уж лучше есть кактус, чем колоться!
— Конечно, лучше, — соглашается словоохотливая девица, — хотя и не совсем. Все-таки неизвестно, что там за вещества… Не могу назвать кактус совершенно естественным средством. Если кусает змея — это естественно. А тут неизвестно. Может, сейчас похудеешь, а в тридцать лет умрешь от воспаления десен. Знаете, почему бушмены едят худию? Она подавляет чувство голода… Так что даже не знаю.
— Да, действительно. — Я решаю поговорить о чем-то не таком отвлеченном. — Ну и как здесь обстановочка?
— Нормальная. Много избалованных деток из богатых семей, ну и придурков тоже хватает. Когда ты по другую сторону, ко всему относишься по-новому… Зато кормят хорошо, только органическими продуктами… У тебя сигаретки не найдется?
— Извини, я сама у других стреляю. А интересные люди среди клиентов попадаются?
— В смысле — психов? Есть одна английская шпионка, она вообще-то пакистанка… Мелани… фамилию не помню. Так вот, она очень славная. Совсем не похожа на шпионку — ну, какими их себе представляешь. Говорит, ее специально учили казаться такой стервозной… Не знаю, не знаю… Еще у нас лечится сынок какой-то важной шишки, министра транспорта или еще чего-то там. Знаешь, некоторые не спешат выздоравливать.
— А ты?
— И я тоже. Все заложено у нас в программе. Смешно, да? Раньше я серьезно подсела на астрологию. Раз, а то и два раза в месяц ходила к гадалке. Крутая тетка! Правда, мне еще тогда казалось, что половину своих предсказаний она выдумывает на месте. Но мне очень хотелось верить, что существуют волшебные небесные тела, которые управляют моей жизнью и говорят, что мне делать, а оказывается, дело не в звездах, а в участках моей ДНК, будь она неладна! Выходит, я — какой-то кусок мяса, который неправильно запрограммировали.
— Ты поэтому до сих пор здесь ошиваешься?
— Заметила наши ворота? Они похожи на турникет. Все, кто уходят, обязательно возвращаются. Одни через несколько лет, а другие через несколько часов. Но возвращаются все. Тут много парят мозги, трут про когнитивный диссонанс и все такое, советуют сломать паттерн и прислушаться к голосу разума. Но я здесь поняла только одно: никакой свободной воли не существует.
— Тяжело тебе приходится?
Она пожимает плечами:
— Иногда тяжелее, иногда легче.
— Здесь лечился один мой знакомый, С’бу. Его трясет, когда при нем упоминают «Гавань».
— С’бу Радебе? Очень милый мальчик! Но очень застенчивый. Ему тяжело пришлось. Он не такой, как все. Совсем еще ребенок… Я хотела сказать — его вообще зря сюда поместили. Это признает даже Вероника. А ведь ему пришлось участвовать в групповых сеансах и слушать исповеди наркоманов со стажем, рассказы о том, что они творили под кайфом, как продавали себя за дозу, как бросали детей…
«И убивали братьев», — мысленно добавляю я. Вслух же переспрашиваю:
— Значит, его вообще зря сюда упекли?
— Да, знаете… Черты характера — как сорняки. Их можно выполоть, отравить, а они все равно прорастают. С’бу слишком нежный, слишком чуткий для нашего мира. Ему нужно окрепнуть, и тогда он привыкнет… Зато его сестренка — совсем двинутая.
— Как и мы все, наверное…
— И дружков она себе таких же выбирала.
— Например, Джабу?
— Извините… Здравствуйте! Чем я могу вам помочь? — Я узнаю профессионально участливый голос человека, с которым беседовала по телефону.
— С удовольствием еще поболтала бы с тобой, — говорю я девице, когда ко мне подходит крепыш в клетчатой рубашке с профессионально широкой улыбкой на лице.
— Вряд ли получится. Наши едут на экскурсию, а я — домой. — Девица посылает Ленивцу воздушный поцелуй: — Пока, красавчик!
Крепыш-администратор ведет меня в прохладный бывший фермерский дом. Тот, кто его обставлял, обладает несомненным художественным вкусом, а может, сидит на галлюциногенах. Деревянный пол закрыт ярким оранжево-красно-синим ковром. Со стены над стойкой, такой же, как в дорогом отеле, улыбаются мультяшные цветочки.
Перед стойкой стоят два кремово-золотистых чемодана с логотипом «Луи Витон». Рядом на диване развалился мальчишка; он преувеличенно громко вздыхает и нетерпеливо качает ногой.
— Сейчас я тобой займусь, — говорит мой гид, оборачиваясь к мальчишке. Он ведет меня по коридору к кабинету с табличкой «Доктор Вероника Ауэрбах — исполнительный директор». Под ней другая: «Пожалуйста, стучите».
Не постучав, мой сопровождающий распахивает дверь, и я вижу доктора Веронику Ауэрбах, которая сидит на подоконнике в эркере, откуда открывается вид на сад, и читает журнал.
— Ах, как замечательно! — Она надевает туфли, встает и направляется ко мне.
Вижу обложку журнала, который она читает: «Психическое здоровье и наркотические вещества». Оглядываю стеллаж, встроенный в нишу под подоконником; на полках в основном труды с такими же учеными названиями. Еще в кабинете стоит тяжелый деревянный письменный стол, заваленный бумагами и папками; в центре хаоса, словно око урагана, притулился серебристый ноутбук. Над столом картина: горящая зулусская хижина, рядом из земли торчит огромный корень, похожий на фаллос. В хижине в мучениях корчатся человеческие фигуры.
— Нелегкое чтение, — замечаю я, когда доктор пожимает мне руку. Хватка у нее как у профессиональной гольфистки: расслабленная, но внимательная.
— Домашняя работа, — отвечает Вероника Ауэрбах, с готовностью улыбаясь.
От улыбки разбегаются лучики вокруг глаз. Она низенькая, даже на каблуках роста в ней метра полтора, одета в черный брючный костюм. Глаза доктора светятся любопытством. Сразу понимаю: ей нравится совать нос в чужие дела. Голова у нее пятнистая: в рыжевато-каштановых волосах мелькают седые пряди. Мне отчего-то сразу кажется, что доктор любит живопись. Наверное, все дело в ее зеленовато-голубых туфлях «Мэри Джейн» с игривыми лилово-красными цветами на ремешках.
— Я Вероника, как вы, наверное, уже догадались. Спасибо, что приехали. — Как будто я оказываю ей любезность.
— Спасибо, что согласились меня принять, хотя я не дала вам много времени на подготовку…
— Мне понравился ваш заголовок: «Сафари-реабилитация». Очень броско и вместе с тем гламурно.
— Главное — зацепить читателей.
— Мандла Ланга, — говорит она, видя, что я не свожу взгляда с горящей хижины. — Все его ранние работы так или иначе связаны с ритуалом обрезания, инициацией, переходом в другое состояние… Все его картины исподволь намекают на то, как трудно быть мужчиной… Тем более — изуродованным.
— Ваши клиенты общаются между собой?
— Мы предпочитаем называть их пациентами. Да, некоторые общаются. Пойдемте, я устрою вам экскурсию. — Она оживлена и полна воодушевления.

— Где-то от пятнадцати до двадцати процентов наших пациентов — иностранцы, — рассказывает Вероника. Я делаю пометки в блокноте, как настоящая, а не бывшая, журналистка. — Много приезжих из Великобритании. Наверное, их родственники связывают с нашей страной свою последнюю надежду. Помните, как раньше: «Посылайте смутьянов в колонии»? Кроме того, у нас много пациентов из Нигерии, Анголы, Зимбабве. Например, Найсенья, молодая женщина, с которой вы беседовали на улице, — уроженка Кении. В основном к нам стремятся попасть из-за дешевизны. Трехмесячный курс у нас обходится в такую же сумму, как неделя в реабилитационном центре в Великобритании, вроде «Аббатства».
Вероника открывает дверь в просторный зал; стулья расставлены в нем свободным полукругом лицом к огромному открытому очагу. Над каминной полкой — плексигласовый абажур, разрисованный наивными сценками: надменный дьявол-джентльмен курит трубку, сидя в кресле-качалке. На противоположной стене — идиллический козел с цепью на шее. Козел стоит, мечтательно склонив голову.
— А вы, значит, между дьяволом и козлом? — шучу я.
Вероника, похоже, не обижается.
— Это просто художество, мисс Декабрь. Мы здесь не только картинами лечим. Самая главная наша цель — сломать неправильные поведенческие установки, о которые наши пациенты все время спотыкаются…
— Вы отправляете их грехи подыхать в пустыню?
— Да, — кивает доктор, — такова одна из версий происхождения… ваших животных.
— Мне эта версия никогда не нравилась. Я люблю другую, где речь идет о токсической реинкарнации.
— Не думаю, что я с ней знакома.
— Сейчас это очень модно. Глобальное потепление, загрязнение окружающей среды, токсины, пластмассы и так далее отравляют окружающую среду и разрушают область духовности, ауру или как угодно… Индуисты считают: если вы получаете какую-то тяжелую травму, часть вашего духа откалывается и вселяется в животное, в виде которого вы потом возродитесь, то есть реинкарнируете.
— Каково ваше отношение к данной теории? — Доктор Ауэрбах тут же делает стойку. Неужели анализирует меня?
— Сеанс психотерапии входит в бесплатную экскурсию?
— Ох, извините! — Она притворно-насмешливо поднимает руки вверх. — Профессиональная привычка… Кажется, мы говорили о живописи? Лампа работы Конрада Ботеса и Бретта Мюррея. Козел — картина Луизы Беттеридж.
— Видели бы вы клинику, где я проходила реабилитацию! Там у нас из живописи были только рисунки на стенах туалета.
— Вы лечились от своей зависимости в тюрьме? Мне давно хочется задействовать в программе группу заключенных. Кстати, сейчас мы как раз готовим такую выездную программу в тюрьме Хиллброу. Продумываем все до мелочей… Вам стоит съездить и туда. Там много апосимбиотов.
— Может, и съезжу. — Я натянуто улыбаюсь. Если доктор не дура, а она не дура, то наверняка поймет: в тюрьму я поеду по доброй воле, только если ад превратится в семейный летний курорт. — К заключенным вы применяете те же методы лечения?
— Та же тактика, но другая стратегия. Речь все-таки идет не о переломе ноги, но о долговременном восстановлении. Кстати, вы могли бы и об этом написать… Привлечь к проблеме внимание общества. Нам помогают спонсоры, но их не так много. Возможно, статья привлечет других…
— Извините, сейчас мне заказали материал о другом. Может, удастся протолкнуть идейку в следующий раз.
— Понимаю. Пойдемте, я покажу вам дортуары.
Мы пересекаем дворик, в котором курят и болтают потрясающе красивые юноши и девушки. У них скульптурные лица и великолепные фигуры.
— Похоже, у вас здесь лечатся одни топ-модели, — говорю я, поднимаясь по лестнице на этаж, где находятся спальни. Комнаты на двоих — светлые, яркие. Здешним постояльцам разрешено привозить с собой личные вещи.
— Не только модели… У нас есть и музыканты, и диджеи, и журналисты, и рекламщики… При определенном образе жизни рискованное поведение распространяется, как эпидемия.
— Может, назовете кого-нибудь из ваших знаменитых пациентов? Вдруг я их знаю!
— Мисс Декабрь, в нашей клинике соблюдается принцип полной анонимности. Надеюсь, вы не ищете какого-нибудь скандала с участием знаменитостей? Все-таки вы не в таблоиде работаете…
К сожалению, репортер таблоида — шаг вверх по сравнению с моим теперешним положением. Я решаю не спрашивать доктора Ауэрбах ни о Сонг, ни о С’бу напрямую. Вместо того достаю из сумки платок с засушенными листьями, которые я нашла в комнате Сонг, и показываю ей:
— Вы не знаете, что это за растение?
Доктор растирает щепотку между пальцами, принюхивается…
— Я не травник, конечно, но… по-моему, это африканская полынь. Ее очень часто используют для детоксикации, причем как натуропаты, так и приверженцы традиционной медицины… Некоторые наши пациенты пробуют разные методы лечения, в том числе и альтернативные.
— Вы их не одобряете?
— Предпочитаю старые, испытанные средства. Например, очень хорошая вещь — метадон. Конечно, многие лекарственные средства созданы на базе растительного сырья. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и эффект плацебо.
— Имеете в виду магию?
— Ее действенность еще недостаточно изучена.
Я пробую зайти с другой стороны:
— С какими трудностями вы сталкиваетесь в работе?
— С иностранными пациентами? Иногда очень мешает языковой барьер. Кроме того, в нашей стране иностранцев подстерегает множество искушений, связанных с разницей стоимости жизни. В Йоханнесбурге наркотики можно достать без труда и очень дешево. Разумеется, здесь у нас ничего подобного нет. Проблемы начинаются потом, когда пациенты переходят в третью фазу восстановительного курса. Тогда они выходят в реальный мир, а сюда возвращаются только на ночь.
— А как же любовь? — закидываю я удочку.
— Вы имеете в виду сексуальную зависимость?
— Нет, скорее прочные союзы.
— Мы их не одобряем. Дело в том, что наши пациенты часто вступают в сексуальные отношения с единственной целью: найти замену кайфу, другую зацепку. В конечном счете такие отношения не идут на пользу пациентам.
— И все же романы между ними случаются.
— Расцветают, как полевые цветы. Сейчас время очень нестабильное. Здесь они часто образуют чуть ли не семейные союзы, но такие союзы не выдерживают свежего воздуха реального мира. Вы ведь и сама бывшая наркоманка, кому и знать, как не вам. Пары, особенно состоящие из двух зависимых, чаще скатываются к прежним дурным привычкам. И даже если такого не происходит, в реальном мире здешние любовные отношения редко выдерживают испытание временем.
— Можно побеседовать с кем-нибудь из ваших клиентов… простите, пациентов — например, с Найсеньей?
— Да, я охотно помогу вам взять несколько интервью. Будьте любезны, оставьте мне свою визитную карточку! — Она протягивает руку.
Я притворяюсь, будто роюсь в бумажнике:
— Ой! Все закончились!

Глава 17

Home &gt;&gt; SA PSYCHWEB &gt;&gt; Психотерапия для апосимбиотов &gt;&gt; Демистификация Тени

Реферат статьи
ЧТО ПРЯЧЕТСЯ ПОД МАСКОЙ?
ДЕМИСТИФИКАЦИЯ ТЕНИ

Данная статья суммирует существующие представления об апосимбиотах и предлагает ряд психотерапевтических методов воздействия на пациентов, испытывающих сильную психологическую травму, связанную со страхом. В основе страха — явление, которое в специальной литературе получило название «поглощение Тенью», а в народе называется Отливом.
Хотя следует отдать должное представителям различных религиозных организаций и неклиническим психологам, которые работают с апосимбиотами, ученые не могут закрывать глаза на процесс институциональной стигматизации апосимбиотов, который зачастую проходит даже в рамках психологического сообщества. Врачи, в кругу близких или даже во время публичных выступлений называющие апосимбиотов «оживотненными», «зоо-» или «зверолюдьми», а поглощение Тенью именующие «адским Отливом» или «судом диавола», закрепляют процесс социальной стигматизации и очень часто не осознают, какую травму наносят апосимбиотам, и без того живущим в постоянном страхе перед так называемым Отливом.
Травма, часто воспринимаемая как неоспоримое доказательство всеобщего забвения, подкрепляется склонностью к саморазрушению, которое зачастую находит свое проявление в форме крайнего гедонизма и криминального поведения. Кроме того, в последнее время среди апосимбиотов наблюдается склонность к различным вакхическим культам. В частности, члены секты «Кровавый разрыв» массово калечат своих животных, впадая в исступление и множа собственные страхи перед Тенью.
Стремясь к дешевой популярности, многие СМИ поспешили объявить зоо «экзотикой». В целом же общество игнорирует отчаяние апосимбиотов, которые хотят сами управлять своей жизнью, а не ждать, когда их поведут на заклание, как библейских агнцев, уток или лам.
Обязанность клинических психологов — не заглушать крики о помощи. Нынешнее отношение к апосимбиотам необходимо сменить на более объективный, чуткий и научный подход. В конечном счете следует искать новые пути лечения страха перед поглощением Тенью.
В современной науке распространилось определение так называемого Отлива как одной из форм небытия, психологической антиматерии, которая служит как бы контрапунктом бытия. Утверждая, что Отлив является составной частью жизни, физик Нарим Джазер в труде «Темная материя, Черный суд» (2005) приходит к следующему выводу: «Если где-то во Вселенной существует жизнь, в ней существует и Отлив в какой-либо форме».
Такого рода дефиниция Отлива (не суд Божий, а составная часть Вселенной) помогает облегчить тяжкое бремя вины, которое постоянно ощущают апосимбиоты.
Ван Мер, Ривз и др. (2002) фактически обосновывают устойчивые различия поведенческих стереотипов в группах верующих и неверующих апосимбиотов и обобщают их реакцию на терапию. В ходе двухлетних опытов в группе верующих апосимбиотов наблюдалось значительное усиление чувства вины, агрессии и склонности к суициду по сравнению с неверующими и контрольной группой.
Подобные исследования закладывают фундамент, на основе которого психологи, а затем и общество в целом подходят к взаимодействию с апосимбиотами.

Глава 18

По требованию Вуйо мы встречаемся в кофейне «Калди» в Ньютауне, теперешнем центре искусства, театра, дизайна и моды в центре города. В начале двадцатого века часть города, на которой теперь располагается современный Ньютаун, сожгли до основания, чтобы предотвратить распространение бубонной чумы; мне кажется, пора повторить опыт, чтобы немного встряхнуть всезнаек. По неведению или из лучших побуждений они все время пытаются раскрасить нашу серую жизнь во все цвета радуги, но выходит только хуже… Нет, в самом деле мне надо постараться не быть такой циничной.
Я протискиваюсь между столиками, за которыми сидят актеры, танцоры, журналисты многочисленных модных изданий, молодые капиталисты, закончившие университеты по специальности «электроника», — они в костюмах без галстуков — и те, кто только хочет стать капиталистами (они тоже в костюмах, но при галстуках). Тщеславия им хватает, но нет простора для деятельности, нет собственных офисов. Вот они и приходят в «Калди», потому что тут бесплатный вайфай.
Вуйо опаздывает. Я проверяю электронную почту в телефоне и подслушиваю болтовню актеров за соседним столиком. Они очень пылко и, очевидно, весело ссорятся — в духе диалогов Дэвида Мэмета и Атола Фугарда. А может, репетируют современную пьесу?
Моя Элория получила еще 312 ответов, в том числе один от французского журналиста, который хочет написать о ней статью. Журналист выразил желание прилететь в ДРК и лично познакомиться с девочкой. Вуйо наверняка раскрутит его на деньги: бедняга заплатит за то, чтобы несуществующей Элории дали статус беженца. А может, он даже создаст фонд помощи, чтобы эвакуировать Элорию. Я молча стираю все полученные письма.
И снова натыкаюсь на странное послание, которое выбивается из общего ряда. Как и в первый раз, адреса отправителя нет… Может, в самом деле пора установить брандмауэр?
«Ты обещал любить меня со всеми изъянами и недостатками».
Я копирую послание в «Ворд», в тот же файл, где сохранила первое, и вздрагиваю, заметив, что напротив меня сидит Вуйо.
— Чем так увлеклась? — спрашивает он, не извинившись за опоздание.
— Сортирую почту, — отвечаю я.
Вуйо заказывает себе черный кофе-американо и ждет, пока отойдет официантка. Затем сразу приступает к делу.
— Неизвестно, кто держит у себя объект, который ты разыскиваешь. Но такой объект было бы трудно не заметить. Ее почти невозможно спрятать. Надо быть полным идиотом…
— В беду попадают даже знаменитости.
— Да, но ведь и об осторожности тоже забывать нельзя! Интересующее тебя лицо застраховано на крупную сумму. Полис оплачен компанией «Моджа Рекордз». Полтора.
— Чего? Миллиона?
— Да. За каждую половину. Они застрахованы вместе, парой.
— Так положено — они ведь близнецы. Удалось влезть в ее аккаунт в «Миксите»?
— Извини, не получилось.
— Хреновые у вас хакеры. Раз даже такого пустяка не могут…
— Хакеры — это спамеры из стран Восточного блока. Наш Синдикат привык полагаться на старые добрые африканские традиции, которым нас научили еще при колониальном режиме.
— Подкуп и коррупция?
— В наших условиях они гораздо действеннее.
— А ее телефон?
— Все сделано. Мой знакомый в «Водафоне» все для меня проверил за небольшое вознаграждение. Начиная с воскресенья, тринадцатого, два часа тридцать шесть минут, за данным телефоном не зафиксировано ни входящих, ни исходящих звонков.
— Ты записал, какой номер был набран последним?
— Предупреждаю, номер обойдется тебе в дополнительную сумму. К счастью, я заранее предвидел, что ты захочешь его узнать. — Вуйо протягивает мне клочок бумаги, сложенный пополам. — И еще одно, — говорит он, прежде чем отдать мне записку. — Ты должна встретиться с одним моим знакомым в квартале знахарей «Маи-Маи». Его зовут Думисани Ндебеле. Он сангома. Возможно, он сумеет помочь тебе с остальными вопросами.
— За него мне тоже придется доплачивать?
— Разверни бумажку!
Я разворачиваю записку и вижу одиннадцатизначный мобильный номер. Под ним от руки неразборчиво нацарапаны какие-то слова. Мне не сразу удается разобрать: «Хани — формат роскошный жилой комплекс» и «Подыгрывай».
— Какого… — начинаю я, но Вуйо уже встает и с широкой улыбкой идет навстречу потному японскому чиновнику с портфелем. Портфель пристегнут к его запястью наручником. Его сопровождает официантка.
— А, мистер Тагава! — говорит Вуйо, излучая дружелюбие. — Надеюсь, вы не очень устали после долгого перелета? Познакомьтесь с моим компаньоном. Лебо Хани — дочь известного коммунистического лидера. Нет-нет, не волнуйтесь, она сама на сто процентов сторонница капитализма! И не обращайте внимания на животное…

— Нет, ты — правда нечто! — В голосе Джо на том конце линии я улавливаю и восхищение, и досаду.
— И тебе привет.
— Итак, мне только что позвонили.
— Угу.
— Некая доктор Вероника Ауэрбах. Интересовалась сотрудницей журнала «Мах». Она подтвердила, что собирается помочь тебе с несколькими интервью — если, конечно, ты в самом деле работаешь на нас. Мне кажется, она не очень-то тебе поверила. И даже что-то подозревает.
— Ага… Я ведь привыкла писать о другом. Светская хроника, секс, наркотики, кругосветные путешествия…
— Я бы не возражал. Более того, от тебя я бы ничего другого не ждал, — говорит Джо. Его язвительность вполне оправданна. В конце концов, кто, как не я, когда-то украла его кредитную карту и сняла со счета восемь тысяч, а свалила на уборщицу?
— Правда, разговаривала она не со мной, а с Монти, главным редактором. А уж потом он задал мне жару… В общем, поздравляю!
— Я получила работу?
— Я из-за тебя сам чуть не вылетел! Поздравляю. Короче, к двадцать третьему апреля сдаешь статью на тысячу шестьсот слов! И пожалуйста, побольше грязи. Какой-нибудь сексуальный скандал, например.
— Сексуальные скандалы — это по мне.
— И скандальный секс, если я правильно помню… Кстати, что делает Ленивец, когда ты занимаешься сексом?
— Хочешь, чтобы он тебя еще куда-нибудь укусил?
— Извращенка, — говорит Джо. Я понимаю, что он до сих пор на меня злится. — Может, когда-нибудь ты мне и покажешь. Пока, милая. Мне пора.
— Да, мне тоже, — говорю я, плавно посылая «капри» в поворот на Андерсон-стрит и въезжая на стоянку перед «Маи-Маи».
Рынок знахарей и целителей «Маи-Маи» не так популярен, как «Фарадей», рядом с которым есть удобная стоянка такси. Снаружи крытый рынок напоминает дешевый аттракцион для туристов: стены цвета грязи, на тротуаре у главного входа прямо на земле сушатся целебные травы. Под соломенным навесом на костре висит горшок, в котором что-то помешивает сидящий на корточках мужчина. Из горшка валит едкий, вонючий дым. Из туалета выходит немецкий турист с расстегнутой ширинкой; он что-то спрашивает у парня, который делает сандалии из старых автопокрышек.
Яркое, полупрозрачное небо, словно подсвеченное снизу, предупреждает о том, что надвигается гроза. Стало трудно дышать. Горизонт заволокли тучи; они как будто давят на город. Мама, помнится, требовала, чтобы во время грозы мы завешивали зеркала. Она считала, что зеркала притягивают молнии. Едва заметив на небе облачко, она начинала носиться по всему дому с полотенцами и простынями. Отец ужасно злился.
— Суеверная чушь! — ворчал он, ненадолго отрываясь от своих книг по кинематографике. — Суеверия не дают нашему континенту двигаться вперед! — Он всегда очень переживал из-за отсталости современной Африки.
Молния ни разу не попала в дом. Но никакие мамины предосторожности — ни принесение в жертву козла в благодарность за рождение сына, за то, что я успешно закончила школу, ни дурацкие простыни на зеркалах — не защитили от пуль.
Я вылезаю из машины; из-под эвкалипта на краю стоянки выбегает тощий парнишка, которому непонятно сколько лет — то ли двенадцать, то ли девятнадцать, — и кричит мне на ходу:
— Леди, эй, леди! Хотите, я помою вам машину? Хотите, чтобы она была красивой? — Глаза у него навыкате, белки желтые, мутные. На лбу, под волосами, старый рубец от ножевого удара, похожий на пробор. От него несет перегаром; Ленивец брезгливо отворачивается.
— Спасибо, сегодня не надо.
— Для тебя — дешево, сестренка! Специальная цена!
— В следующий раз, друг мой.
Парнишка вразвалку бредет назад под эвкалипт. Видимо, он там живет, там и ночует. На нижние раскидистые ветки предусмотрительно накинут брезент; на земле, у столба, куча тряпья. Я замечаю там его приятелей и говорю:
— Погоди-ка, парень. Знаешь, где можно найти Баба Ндебене?
Желтоглазый немедленно оживляется и несется ко входу:
— Сюда, сестра! Пойдем со мной! Я тебя провожу!
Мы входим в прямоугольную арку, и я вижу с обеих сторон ряды красных кирпичных домиков; стены увиты плющом, в кашпо под окнами высажены цветы и лекарственные травы. На дорожке между кирпичами возятся черные куры — ищут крошки и червяков. С порога на меня смотрит женщина в красно-белом саронге, вся увешанная зулусскими амулетами; на груди у нее длинные бусы, надетые крест-накрест, как патронташ. Не знаю, кто ее больше интересует — я или мой проводник.
В каждом окне, над каждым дверным косяком висят омерзительные экспонаты, которым место в кунсткамере. Черепаховые панцири, череп антилопы-гну со сломанным рогом, сушеные кусочки животного или растительного происхождения — трудно сказать. Отовсюду доносятся заклинания; их не заглушает даже гул городского транспорта. Ленивец прячет голову у меня на шее.
— Сюда, госпожа, сюда! — зовет мой провожатый.
Я даю ему монету в пять рандов. Желтоглазый подобострастно хлопает в ладоши, кланяется и убегает, ухитряясь на бегу пинать черных кур.
Я вхожу в крошечную приемную — судя по всему, она служит и аптекой. На узкой скамье сидит женщина с шитьем. Она окидывает меня равнодушным взглядом с ног до головы и возвращается к своему рукоделию, не произнеся ни слова. Повсюду полки, уставленные грязноватыми стеклянными банками с непонятным содержимым. С потолка свисают пучки сушеных трав; они слегка покачиваются на ветерке. В углу работает вентилятор; он прикручен к металлической решетке на окне. Лопасти скрипят и подрагивают, как будто у них приступ астмы. От остального помещения нас отделяет занавеска.
— Савубона, здравствуйте, я пришла повидать Баба Ндебене, — обращаюсь я к рукодельнице.
Та прикладывает палец к губам и косится на меня, не переставая работать. Она расшивает бисером оранжево-белую юбку. Я сажусь рядом и жду. Назойливо жужжит муха; я слежу за ней. Муха летает по какому-то своему маршруту — ромбом. Она ни разу не сбивается. Надо же — насекомое, а какое знание геометрии! Снаружи доносится громкий женский хохот. Вдали мерно, как морской прибой, шумит городской транспорт. В общий мерный гул время от времени врывается дикий рев мотоцикла или двигателя с сорванным глушителем. Вентилятор трясется, как будто хочет сорваться со своего места, и заходится в приступе астматического кашля. А женщина все нанизывает бисерины, все нашивает их на юбку по одной… Я пересаживаю Ленивца на колени и прислоняюсь затылком к прохладной стене. Двести восемьдесят один аллигатор… Триста сорок два аллигатора… Семьсот девятнадцать аллигаторов… Девятьсот пятьдесят три аллигатора…
Я просыпаюсь, как от толчка, когда из-за занавески выходит молодая девушка. Ее высокий головной убор спереди расшит бисером; сзади болтается высушенный желчный пузырь козла. Грудь у нее обмотана красно-белыми бусами; такие же бусы на запястьях и лодыжках. Девушка очень красивая. Ее темно-русые волосы до плеч на кончиках загибаются. Зато ее лицо подчеркнуто бесстрастно. В дверях она опускается на колени, встает и с поклоном отдергивает занавеску, приглашая меня войти. Портнихи уже нет. Я толкаю Ленивца. Он недовольно ворчит и пытается снова устроиться поспать у меня на коленях.
— Пошли, дружок! — Я слегка тискаю его, чтобы взбодрить. Мы встаем. Голова у меня кружится, как с похмелья. Либо на меня так действует гроза, либо магия, будь она неладна!
Я сажаю Ленивца себе на спину и даю молодой женщине два ранда. Тваса — посвященным — не разрешается разговаривать с посетителями, пока те не дадут им чего-нибудь блестящего. Можно ограничиться и кусочком фольги, но считается, что монеты лучше привлекают духов предков, даже через начинающих колдунов.
— Снимите, пожалуйста, обувь, — говорит девушка.
Я скидываю сандалии и переступаю порог. В задней комнате, так сказать в приемной сангомы, сильно пахнет благовониями.
— Это Баба Думисани Ндебене, сангома, — говорит девушка, показывая на верзилу, больше похожего на профессионального регбиста.
Верзила стоит на коленях на камышовой циновке, брошенной посередине цементного пола. На нем белая майка и красный фартук; поверх накинута леопардовая шкура. На лбу леопардовая же повязка. Голова у него гладко выбрита; на ней блестят капельки пота. Здесь нет вентилятора и потому гораздо жарче, чем в прихожей. Я замечаю на майке сангомы логотип «Дольче-Габбана», такой маленький, что сразу понятно: майка настоящая. На подделках из Гонконга лейблы обычно огромные, кричащие. Вот вам и польза от простой жизни и служения духам предков.
— Большое спасибо, — обращаюсь я к духам предков. Я приветствую их больше из почтения к матери.
— Спасибо, — отвечает Думисани и несколько раз чихает. — Мой длози — дух моего предка — уже рассказал мне о тебе. — Сангома многозначительно покачивает новеньким айфоном. — Он говорит, ты не по своей воле пришла сюда.
— Вот не знала, что предки умеют посылать эсэмэски!
— Нет, он мне звонит. Духам легче общаться с помощью техники. Она не такая засоренная, как человеческие головы. — Как бы в подтверждение он стучит пальцем по голове. — Они по-прежнему больше всего любят реки и океаны, но информация тоже похожа на воду — духи могут передвигаться по ней. Вот почему нам всем становится нехорошо рядом с вышками сотовой связи.
— А я думала, это от радиации… — Понимаю, что веду себя оскорбительно, но ничего не могу с собой поделать. — Значит, в мире духов есть своя компания сотовой связи? Интересно, какие у них тарифы? Готова поспорить, они часто звонят за счет вызываемого абонента!
— Замолчи, сестра! Ты очень циничная, хотя у тебя есть шави. Что бы сейчас сказала твоя мать?
Я вздрагиваю. Неужели угадал?
— Мой длози говорит, тебе понадобится толкование по костям.
Ученица тихо говорит:
— Пожалуйста, положите деньги на циновку. Пятьсот рандов. — Я выполняю просьбу, и она бесшумно выходит из комнаты, задергивая за собой занавеску.
— Стыдись, сестра, — говорит Думисани. — Все потому, что ты носишь своих духов с собой. Мир в плохом состоянии, сестра. У семи миллиардов человек много духов. Иногда духи блуждают… Они тяжелые, очень тяжелые. Пригибают тебя к земле. Тебе нужно отпустить шави на свободу.
— Ха-ха, как смешно!
— Я не шучу. Это можно сделать; способы есть. Как в футболе — тебе просто нужно найти замену…
— До сих пор Ленивец мне помогал, так что спасибо! Ну, так как насчет толкования?
— Вижу, ты женщина смелая и решительная. Да, сделать это можно. Пожалуйста, возьми. — Он жестом показывает, чтобы я подставила ладони, и высыпает в них раковины каури, камешки, кусочки окаменевших моллюсков-корабликов, костяшки домино (одна из них треснута), нитку белых бус, накрученных на деревяшку, пулю, SIM-карту компании MTN — значит, я права и в мире духов тоже есть компании сотовой связи? Затем сангома вручает мне крошечную пластмассовую фигурку уродливого лилового монстра с гривой спутанных оранжевых волос. Судя по всему, это игрушка из «Макдоналдса». — Теперь дунь на руки и выбрось все!
Я послушно раскрываю ладони, и содержимое падает куда попало. Думисани явно недоволен:
— Ты в школе не любила физкультуру, да? — Он серьезно разглядывает созвездие рассыпавшихся по полу предметов. Ленивец вдруг чихает — один, два, три раза. Сангома торжественно объявляет: — Вот видишь, они с нами!
Я улыбаюсь, но думаю, что склонность Ленивца чихать не столько знак иного мира, сколько знак того, что тлеющие благовония раздражают его обоняние. Должно быть, мои мысли прочесть совсем нетрудно.
— Знаешь, в прежней жизни я был страховым актуарием, — говорит Думисани. — У меня была машина «Ауди-S4». Дом с четырьмя спальнями в Морнингсайде. Все современные игрушки. Я встречался с тремя любовницами, и все они заботились обо мне. Я растил двоих детей от разных матерей. Платил за частные школы. Квартиры. Машины. Потом я услышал зов. Я имею в виду — в сердце, а не по телефону. Духи предков — амадлози — не оставляли меня в покое. Постоянно теребили. Как соседская собака, которая не дает спать по ночам. Мне все время снились страшные сны. Особенно часто повторялся один. Я видел свою бабушку. Она несла змею, которая сползала с ее плеч, подползала ко мне и вползала мне в грудь — как в вагину. Я заболел. Мне было очень плохо, мои подружки решили, что у меня СПИД. Все они бросили меня. Они боялись. Я их не виню. За две недели я похудел на сорок килограммов. Кожа на мне висела, как если бы мне сделали липосакцию. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Одна моя любовница откачивала жир и стала потом настоящей уродкой…
— А потом? — Холодный пот течет у меня по спине между лопатками, попадает Ленивцу на живот. Я хочу стряхнуть Ленивца на пол, но, судя по тому, как он вцепился мне в плечи, он никуда не пойдет.
— Я перестал бороться. — Думисани пожимает плечами. — В конце концов, прошлая и нынешняя работы похожи. Только раньше я занимался статистическим анализом, возился с цифрами, а теперь анализирую кости. Главное — уметь их читать. Как здесь, смотри! — Он берет белую раковину, которая упала на костяшку домино, как раз на треснутую. На одной половинке костяшки пусто, на другой — три очка. Одно очко рассечено. — Вот видишь, неудача. И здесь тоже, — говорит он, показывая на игрушечного тролля, пулю и костяшку домино, которые легли треугольником. — Очень плохо! На тебе Тень.
— Да я и сама заметила. — Ленивец пыхтит, жарко дышит мне в ухо. Но на самом деле я имею в виду Отлив. Его неизбежность пригибает к земле. Иногда я просыпаюсь ночью оттого, что не могу дышать, и мне кажется, что грудь у меня раздавлена, как после аварии. Может, потому я и получила шави, дар, чтобы отвлечься до тех пор, пока меня не поглотит Тьма?
— Так, а что у нас здесь? — Сангома тычет пальцем в звездообразную раковину с красными прожилками. Он как будто взволнован. — О-о-о! Девочка, либо ты встречаешься с очень плохим человеком, либо ты просто магнит для плохого… Не знаю, хватит ли цыпленка. Для тебя и быка будет мало!
— Мне не хочется приносить в жертву ни цыпленка, ни быка, ни ведьму, ни злых духов, ни призраков. Все очень просто. Я кое-что ищу. Вуйо сказал, вы можете мне помочь.
— Ищешь кое-что — или кое-кого? — Сангома лукаво улыбается. — Потому что вот этот камешек, — он тычет большим пальцем в осколок кварца, — говорит, что ты со мной не откровенна!
— Кое-кого, — нехотя признаюсь я.
— Парный знак, — продолжает сангома, показывая на два практически одинаковых кусочка янтаря. — Ты ищешь близнецов? Близнецы очень могущественны. Раньше у нас, зулусов, было принято убивать одного из двоих, чтобы отвести неудачу.
— Мне добавить людей в список тех, кого я не хочу приносить в жертву? — И все же его слова произвели на меня сильное впечатление, почти потрясли. Колдун все прекрасно понимает. — Извините, — говорю я. — Я не хотела проявлять неуважение ни к вам, ни к вашему амадлози.
Он отмахивается:
— Мне не важно, что ты хотела и чего не хотела. Есть ли у тебя что-то, принадлежащее тем двоим?
— В том-то и трудность…
Он быстро поднимает палец:
— Секундочку!
У него звонит телефон; он нажимает кнопку приема вызова и притворяется, будто отвечает:
— Да, я знаю. Какое нахальство! У нее в сумке? Спасибо! — Он зажимает телефон между плечом и ухом, как будто по-прежнему слушает, и тычет пальцем в сторону моей сумки: — У тебя в сумке есть какая-то вещь, которая нам поможет!
— Может, мой кошелек?
— Слушай, если не хочешь, чтобы я тебе помогал, уходи. Убирайся!

— Хорошо. — Я вытряхиваю содержимое сумки: мою собственную коллекцию самых разных предметов. Ключи от машины. Блокнот с вырезками из музыкальных журналов, посвященных «и-Юси». Буклет компании «Грейхаунд» с тарифами проезда до Зимбабве и Ботсваны — плюс пересадка на Киншасу. Четыре дешевые шариковые ручки, причем три из них не пишут. Бумажник, в котором сейчас лежат три тысячи восемьсот рандов — для меня целое состояние. Губная помада (розовая, матовая, наполовину растаявшая), драже «Тик-Так». Тетрадка с песнями С’бу, новенькая визитная карточка, которую мне дали Мальтиец и Марабу, пачка мятых визиток, скрепленных вместе резинкой для волос (это мои), сломанная сигарета, из которой сыплются табачные крошки, мятые пакетики с искусственным подсластителем, мелочь.
— Давай посмотрим, — говорит сангома. Его блестящий лоб идет складками от сосредоточенности; он как будто следует указаниям, полученным по телефону. Из всей кучи он выбирает тетрадку с песнями и мой блокнот. — Хорошо! — говорит он в трубку. Вытряхивает вырезки и откладывает блокнот в сторону. Телефон засовывает в карман и тут же вынимает из другого кармана зажигалку, подносит его к блокноту, чиркает…
— Что вы делаете?! — Я тянусь к тетрадке, но он отдергивает руку, держит ее над головой. Уголки страниц начинают коричневеть и загибаться в пламени.
— Помогаю тебе. — Огонь в его правой руке разгорается; обгорелые куски, как снежинки, хрустят по углам. — Ах, молодежь, молодежь! Никакого уважения к собственным традициям!
Я читаю слова на обгорелом куске бумаги, который летит вниз: «Будем веселиться, будем тусоваться, мы уже не дети, мы теперь свободны!» В огне корчится фотография: Сонг и С’бу на церемонии вручения музыкальных наград. На близнецах костюмы в полоску с подтяжками в стиле восьмидесятых и мягкие шляпы в тон.
Думисани вскрикивает и дует на пальцы, когда их лижет пламя. Обрывки еще горящей бумаги падают на циновку вокруг рассыпанных предметов и содержимого моей сумки. Он хлопает по язычкам пламени, затем собирает в кучку обрывки и кусочки, кладет себе на ладони.
Входит ученица; она несет деревянную ступку и пестик. В ступке, по-моему, земля и какие-то вонючие травы. Еще у нее на подносе жестяная кружка, одноразовый запечатанный шприц и двухлитровая пластиковая бутыль из-под кока-колы, наполненная чем-то густым, желтоватым. Она кланяется и уходит. Сангома высыпает в ступку обгорелые обрывки и долго растирает их пестиком. Протягивает мне одноразовый шприц в пластиковой упаковке.
— Мне нужна кровь. Не волнуйся, шприц совершенно стерильный. Достаточно одной капли! — Когда я вскрываю упаковку и подношу иглу к пальцу, он останавливает меня: — Не твоя. Зверя!
Я достаю из-за спины Ленивца. Он жалобно хнычет.
— Если боишься, я сам сделаю, — немного раздраженно предлагает сангома.
— Нет, ничего. Иди сюда, приятель. Сейчас я тебя уколю.
Ленивец протягивает лапу и отворачивается; я протыкаю ему тонкую кожу на предплечье. Через миг на меху выступает яркая капля крови. Сангома протягивает мне сухой лист, я промокаю им кровь. Сангома помещает окровавленный лист в ступку. Наконец, он подливает в смесь молочно-желтую жидкость из бутыли — то ли гной, то ли слизь, то ли непастеризованное кислое молоко. Даже не знаю, что хуже. Наверное, все дело в источнике. Полученную смесь он наливает в жестяную кружку.
— Это мути? Зелье?
— Оно не для лечения. Оно поможет тебе понять… Пей!
В свое время я выпила свою долю сомнительных жидкостей и еще больше дряни впустила в организм через кровоток. Как-то лет в пятнадцать я глотнула денатурата из бутыли — мы украли ее в подсобке художественного магазина. Дрянь оказалась страшная. Потом меня долго выворачивало наизнанку.
— Если вы думаете, что я стану это пить, вы ненормальный!
— Перестань сопротивляться! — говорит он и так резко прижимает жестяную кружку к моим губам, что я прокусываю губу. Ошеломленная, я глотаю; гадость стекает вниз по горлу. Она теплая, склизкая, горькая и сладкая, как раздавленные личинки, вышедшие из пищеварительной системы крысы. Как дерьмо, смерть и гниль, вместе взятые. Ленивец соскальзывает с моей спины; он как-то обмяк, словно мешок с утопленными котятами. Я падаю на четвереньки; задыхаюсь, кашляю, но из меня выходят только длинные нити слюны. Потом начинаются судороги.

Мне три года; я сижу в парке и ем мелкие розовые цветочки клевера. Они невыносимо горькие; я вздрагиваю всякий раз, как разжевываю очередной цветок. И все-таки тянусь за следующим. Тандо падает с горки; я замечаю это лишь краем глаза. Я слишком сосредоточена на том, что жую горькие цветочки. Тандо подбегает ко мне и с гордостью показывает разбитую коленку. По его ноге течет кровь, липкая, как мед. 

Человек в резиновых перчатках и маске соскребает комочки мозга и кусочки черепа Тандо с куста маргариток. 

Мои родители не приходят на процесс. Я пытаюсь дозвониться им с тюремного телефона-автомата; на экране мигают секунды, которые отсчитывают, сколько времени мне еще осталось, пока не закончатся деньги. 

Я хожу туда-сюда у входа в отделение скорой помощи клиники имени Шарлотты Махеке, курю одну сигарету за другой — практически глотаю их. В голове одна-единственная мысль: «Только не умирай!» Я еще под кайфом и не замечаю, как от деревьев отделяются тени. Они все больше сгущаются. Так же в определенном состоянии ведут себя плесневые грибки: они собираются вместе, притягиваются, образуют гигантское сообщество. Только плесневые грибки распространяются не с таким жутким хлюпающим звуком — громким, словно небо вспарывает самолет. Плесневые грибки не являются по твою душу, чтобы утащить тебя во мрак. 

Тандо — мой вечный спаситель, рыцарь на белом коне — тащит меня вниз по лестнице «Роскошных апартаментов Белэм», совсем не роскошных и далеко не апартаментов. Я упираюсь, то ругаю его, то бессмысленно хохочу. На нас тупо глазеют наркоманы; они стоят на пороге своих номеров, но никто не вмешивается — им в лом. Моим родителям тоже, видимо, надоело вытаскивать меня из дерьма. 
— Мать твою, оставь меня в покое!  — Я смеюсь и кричу, лягаюсь, пинаюсь, размахиваю руками. Брат толкает меня к новенькому «фольксвагену-поло», который он купил после того, как его повысили.  — Почему ты не можешь оставить меня… 

Сонгвеза красит ногти в ярко-алый цвет в своей безликой спальне. Закончив, она вытягивает ноги и рисует на внутренней стороне бедер узкие полоски, похожие на порезы. 

Башни-близнецы… Всемирный торговый центр в Нью-Йорке? Только у самолетов, которые летают вокруг них, черные крылья с белой подпушкой и длинные острые клювы. 

Куст маргариток примят; он хранит отпечаток тела Тандо. Я надеюсь увидеть след его фигуры, четкий, как в мультике,  — с раскинутыми в стороны руками. Но вижу только мятый куст. Сломанные ветви. Оборванные листья. На белых лепестках пятна крови, как ржавчина. 

«Где твои родители?» — спрашивает какая-то дама в супермаркете, опускаясь на колени, чтобы поговорить со мной. У нее добрые глаза, но на ее беджике написано: «Убийца! Убийца! Убийца!» 

Из отделения скорой помощи выходят родители и ищут меня; они цепляются друг за друга, как будто силу притяжения отменили и они боятся улететь. Они не знают, как жить дальше. Они видят, что я уже все знаю. Я сижу на тротуаре, в красно-синем переливе проблескового маячка «скорой», вся дрожу, икаю от ужаса. У меня на груди Ленивец; он обнимает меня длинными лапами за плечи. Иудино объятие. Отлив отступил только на миг. Дал мне ощутить его сухое, жаркое дыхание. 

На сцене ночного клуба выступает группа «Цоци». Парни в шерстяных шлемах с прорезями для глаз. Они срывают маски. Под ними лицо Сонгвезы. Потом они стягивают с себя лица. 

Я получаю письмо по электронной почте. Год, марка и номер модели. Номерные знаки, регистрация. Время и адрес. Я не чувствую себя виноватой. За машину заплатит страховая компания. Я договорюсь с дилером. Машины угоняют каждый день. На белого рыцаря я не рассчитываю. 

Я плещусь в лужах в нашем саду; на мне красно-черные резиновые сапожки, похожие на божьих коровок, с улыбающимися рожицами насекомых на носках. В лужах розовые фламинго, как в документальном фильме о заповеднике Этоша, который я когда-то видела. А может, то был фильм про Окаванго? Я радостно бросаюсь вперед, размахивая руками и кричу, чтобы вспугнуть их и чтобы они улетели. Но следующая лужа оказывается вовсе не лужей. Она поглощает меня целиком. Утопая, я выглядываю на поверхность и понимаю, что то были совсем не фламинго. И что-то тянет меня вниз. 

Глава 19

Библиозоология: термины, связанные с апосимбиотами (зоолюдьми, зверолюдьми).

М

Машави — южноафриканское слово (из языка шона), которым описывают как сверхъестественные способности, дарованные апосимбиотам, так и самих животных-апосимбиотов.
Впервые этот термин (правда, немного в другом варианте, машаве) появился в печати в 1979 году в тексте, не имеющем никакого отношения к апосимбиотам (см.: Penny Miller. Legends of Southern Africa). Тем не менее он находит отражение в современном словоупотреблении.
«Машаве — это духи чужаков или странников, умерших далеко от своих семей и кланов и не похороненных должным образом. Из-за этого они не могут „вернуться домой“ и продолжают беспокойно бродить по саванне. Таких бездомных духов боятся, потому что они всегда подкарауливают живых, в тело которых можно вселиться; поскольку странствующий дух не может вернуться на землю своих предков, он ищет тело, готовое его приютить. Если человек не желает стать вместилищем духа, он заболевает, и болезнь эту нельзя излечить с помощью европейской медицины. Необходимо пойти к прорицателю. Если тот видит машаве, пациент сам должен решить, принимает он духа или отвергает его. Если пациент не хочет принять в себя машаве, прорицатель переселяет его в какое-либо животное (чаще всего в курицу или черного козла), наложив на него руки. Затем он ведет животное в пустыню — точно так же, как израильские пророки отвели в пустыню „козла“, ставшего вместилищем греха.
Тот, кто по глупости решит завладеть таким проклятым животным, сам становится вместилищем духа машаве.
Если человек принимает своего машаве, болезнь немедленно покидает его. Проводится особый обряд; новичок проходит посвящение. Он знакомится с людьми, обладающими сходными машаве. Некоторые из них помогают при родах, другие занимаются прорицаниями или целительством. Считается, что некоторым машаве дарует выдающиеся способности даже в таких далеких от магии областях, как футбол, конные скачки или получение хороших оценок на экзаменах!»

Глава 20

Я открываю глаза и понимаю, что сижу на узкой скамье в первой комнате. На коленях у меня клубочком свернулся Ленивец. В руках я сжимаю флакон с сиропом от кашля без этикетки. Рядом стоит ученица и держит мою сумку.
— Что это? — спрашиваю я, разглядывая прозрачный флакон, наполненный вязкой жидкостью ядовитого зеленовато-желтого цвета.
— Мути. Для очищения от плохой энергии.
— Зелье вроде того, которым меня сейчас травили?
— Помогает от головной боли. Животная магия очень сильна. Возможно, у вас будут какие-то побочные действия. Принимайте, как написано.
— Спасибо! — говорю я как можно более язвительно. Флакон я пихаю в сумку. Как только выберусь отсюда, выкину его в сточную канаву.
На улице грохочет гром; дрожат стекла и железная крыша. Свет меркнет. Пошатываясь, я выхожу, прижимая Ленивца к груди. Все стало каким-то плоским. А может, на меня еще действует отрава, которую мне дал сангома. Ленивец недовольно ворчит и ерзает; снимаю с головы платок и повязываю на груди, как слинг, — чтобы удобнее было нести его.
Рядом с моей машиной на асфальте блестит стекло. Разбито боковое окошко. Вдруг до меня доходит, что среди предметов, которые я вывалила из сумки у сангомы,  не было мобильника… Наверное, швырнула его на пассажирское сиденье после разговора с Джо.
Голова трещит, как после тяжкого похмелья. Стрекочут цикады. На шоссе ревут машины. На голову мне падают крупные капли дождя. Я подбегаю к парню, который делает сандалии из покрышек. Он явно собирается уходить. Даже туристы спешат уехать от грозы. Стоянка почти пуста.
— Извините. Вы видели, кто разбил мое окошко?
Парень отворачивается.
— Вы ведь здесь сидели! Вы должны были все видеть!
Он бросает к моим ногам резиновый обрезок — презрительно, как будто плюет мне под ноги:
— Пошла вон, апо!

Я озираюсь в поисках моего желтоглазого проводника, но его и след простыл. Дождь все сильнее. Ориентируясь на характерный сладковатый запах, иду к брезентовой покрышке под эвкалиптом. Просовываю голову под брезент и сразу, еще до того, как глаза привыкают к темноте, понимаю, что убежище гораздо просторнее. Здешние обитатели, похоже, подрыли землю под корнями дерева. Сажусь на корточки и ползу вперед. Воняет хуже, чем мандракс или тик; я улавливаю еще какую-то примесь — а может, это просто запах немытого тела. Зато еще один запах мне отлично знаком — запах канализации. Наконец, я различаю в полумраке три фигуры. Они сидят на земле на корточках и передают друг другу трубку. Поднимаюсь, ковыляю к ним.
— Эй, катись отсюда! Чего приперлась? — визжит девушка, ревниво прижимая к себе трубку. Она совсем молодая, ей лет девятнадцать-двадцать, но образ жизни уже сказался на ее внешности. Лицо все в шрамах и синяках. Челюсть распухла, волосы свалялись; на голове воспаленные залысины, как будто у нее вырывали волосы пучками.
— Отдайте мой телефон, и я уйду.
— Вот… Я же вам говорил, я же вам говорил! — вскрикивает Желтоглазый. Взгляд у него дикий, испуганный. Вперед выходит парень постарше, живое воплощение враждебности. Желтоглазый — обычный торчок, шестерка, за дозу готовый на все. Второй гораздо серьезнее. За ним в темноте возится кто-то еще; я слышу треск, в происхождении которого усомниться нетрудно.
— Нет здесь никакого телефона, дамочка. Давай вали отсюда! — говорит Желтоглазый.
— Верните хотя бы SIM-карту! Она мне дорога.
— Сколько? — спрашивает девушка.
— Заткнись, Буси! Заткнись! — шипит парень постарше, и Буси болезненно кривится, как если бы он ее ударил.
— Двести рандов, — предлагаю я. — Триста, если вместе с телефоном.
— Четыреста!
— Идет. — Я расстегиваю бумажник, стараясь не показывать им, сколько там денег, достаю четыре сторандовые купюры и зажимаю в пальцах.
— А если мы их просто отберем, а? Что нам помешает? — Буси ухмыляется и осторожно подходит ко мне.
— Я.
В «Сан-Сити» я научилась не только ждать. Я умею, среди прочего, остановить человека одним взглядом. Глаза уже привыкли к темноте, и я вижу сзади проход в пещеру. Наверное, детишки, когда расширяли и углубляли свое убежище, задели коллектор канализации. А может, он уже был поврежден, а они просто натянули над ним брезент. Наверное, в пещере они спят, сбившись в кучу, как крысята. Сзади кто-то есть; он шуршит и шаркает, ходит туда-сюда.
— Ты что, ниндзя? — спрашивает Поганец, криво ухмыляясь.
— Хочешь это выяснить? Хочешь узнать, какое у меня шави? Какой мути я только что купила на рынке?
— Пятьсот рандов! — визжит Буси, и Поганец бьет ее тыльной стороной ладони. Буси хнычет и злобно косится на меня, как будто я в этом виновата. Может, я действительно и виновата. Существо, которое шуршит и шаркает в пещере, на миг замирает, а потом снова начинает метаться. По брезенту хлещет дождь.
— Я предлагаю вам деньги. Не хотите — как хотите. Цена неплохая! — Я размахиваю синими купюрами; Желтоглазый пытается выхватить их, но промахивается. — He-а. Сначала телефон. И пусть тот, кто там шаркает, выходит сюда, чтобы я его видела!
Поганца мои слова как будто изумляют. Он хлопает себя по ноге, как будто зовет собаку, и из темноты, ковыляя на трех лапах, появляется Дикобраз. Шурша иглами, Дикобраз осторожно, почти нежно тычется Поганцу в колено своим пятачком. Из его пасти свисают толстые нити слюны. Глаза у него скучные, стеклянные. У Дикобраза нет задней лапы. Обрубленная культя не заживает; она воспалена, на шерсти видны запекшаяся кровь и гной. От Дикобраза воняет сыростью и гнилью, как из трещины в бетоне, откуда он выполз.
— Что ты сделал со своим зверем?
— Цена неплохая, — вкрадчиво говорит Поганец, передразнивая меня. — Хочешь? Можем тебе хорошо заплатить за твоего Ленивца! Он ведь редкое животное, да? Начнем с пальца… или задней лапы.
— Можно и с передней. — Все больше смелея, Буси бочком-бочком пробирается вперед. — Ты ничего не почувствуешь… даже не заметишь!
Дикобраз смотрит на меня глазками-бусинками, и я, несмотря ни на что, несмотря на «Сан-Сити», начинаю медленно пятиться. Черт с ним, с телефоном! Куплю другой… на деньги Оди. Поганец успевает перегородить мне выход. На улице дождь хлещет в полную силу; из-под брезента кажется, будто снаружи ревет целый стадион болельщиков. По бетону стучит град. Поганец достает из кармана отвертку с заточенным концом. Отвертка грязная; если вас ранят такой штукой, столбняк станет меньшим из зол. Мне доводилось видеть раны от таких заточек. Одной налетчице в тюрьме подружка проколола почку. Несчастная умирала несколько недель от заражения крови.
— Куда же ты? Побудь с нами, красотка! — Поганцу приходится кричать, потому что дождь заглушает слова.
— Надо было заранее предупредить о вечеринке — я бы торт захватила, — отвечаю я. Разжимаю пальцы, купюры падают на землю. Я рассчитываю, что Буси бросится их подбирать и у меня появится несколько драгоценных секунд.
Так оно и выходит. Как только Буси опускается на колени, я хватаю переднюю лапу Ленивца и царапаю его когтями лицо Поганца, не давая ему поднять отвертку. Он визжит и неуклюже пятится назад, закрывая нос и глаза. Не дожидаясь, пока он придет в себя, я разворачиваюсь, бросаюсь на Желтоглазого и изо всех сил толкаю его на Буси — она шарит по земле, подбирает деньги. Ее голова ударяется о землю с глухим стуком. У меня нет времени почувствовать себя виноватой. Правило «Сан-Сити»: выруби главаря и беги как можно быстрее. Я осторожно обхожу Дикобраза, который ухитряется проколоть мне джинсы своими длинными иглами, и ныряю в зазубренную дыру коллектора.
Опустившись на колени, я ползу по туннелю мимо кучи одеял, от которых воняет дымом, потом и мочой; рукой ощупываю шершавый бетон. Не хватало еще заблудиться в подземных туннелях! Кроссовки хлюпают по жидкой грязи. Ни хрена не видно, зато слышно, как вдали плещется вода.
— Надеюсь, ты смотришь, куда мы ползем, — бормочу я, и Ленивец, который до сих пор пребывает в шоке, с трудом что-то пищит в ответ. Туннель должен скоро вывести нас к центральному коллектору. Там наверняка есть люки, и мы выберемся на поверхность. Главное — успеть добраться до люка до того, как малолетние паршивцы меня догонят.
Сзади слышатся злобные крики. Надеюсь, они не сразу поймут, куда я побежала — направо или налево. Надеюсь, они решат разделиться. Поодиночке с ними легче справиться. Я бреду наугад, пригнувшись. Кроссовки насквозь промокли — и не из-за того, что я попала в центральный коллектор, как мне кажется сначала. Просто из-за ливня в стоке поднимается уровень воды. Тем важнее для меня поскорее найти выход.
Ленивец встревоженно ворчит, но слишком поздно — мы подходим к краю крутого обрыва. Я соскальзываю вниз, лечу метра два и приземляюсь на край широкой ступеньки, больно ударившись копчиком. Впечатление такое, будто меня с размаху посадили на кол… Не могу дышать. Рядом хнычет Ленивец; он хочет, чтобы я поскорее встала.
Я лежу на ступеньке лестницы, которая уходит вниз, во мрак. Ступеньки наклонные. Задрав голову, замечаю, что сверху стекают ручейки грязной воды. Наверху сводчатый потолок, как в соборе. Сбоку ярко, как солнце, светит лампочка; наконец, я замечаю узкий металлический трап, по которому можно вернуться к логову паршивцев. Но дотянуться до трапа невозможно; он гораздо выше той ступеньки, где лежу я.
Голоса приближаются. Откуда-то сбоку высовывается голова Желтоглазого. Он светит фонарем мне на голову.
— Вон она! Она здесь! — возбужденно вопит он. Я слышу чей-то приглушенный ответ, как будто кто-то говорит под водой. — Помогите мне! Помогите спуститься! — кричит Желтоглазый.
Ленивец щелкает мне в ухо, тянет меня за плечи, требует, чтобы я скорее вставала. Я неуклюже встаю на четвереньки, меня пронзает острая боль. Останавливаюсь только затем, чтобы выдернуть из лодыжки иглу дикобраза, а потом сползаю вниз — ступенька, еще одна…
Ступеньки становятся более пологими; вскоре я оказываюсь в главном коллекторе. Он шириной около метра; посередине течет вода. Сначала я пытаюсь идти по узкой «набережной», но цемент давно раскрошился и стал скользким от ила и слизи. Решив, что так дело пойдет быстрее, решительно шагаю в поток. Воды по бедра; она противно теплая, как будто в нее кто-то помочился. Сзади слышится плеск; понятия не имею, близко мои враги или далеко. Оглядываюсь, но сзади темно — ничего не вижу.
Впереди поворот; у самого поворота вода скапливается в своего рода алькове. С трудом добираюсь до него, вылезаю из воды. За поворотом пейзаж меняется. Вместо цементных стен — старинная кирпичная кладка. Осколок Викторианской эпохи, золотых дней нашего города. Я вжимаюсь в стену ниши, сгибаясь чуть ли не пополам. Внимательно озираюсь, прикидывая, куда лучше бежать, если что. Ленивец в самодельном слинге прижимается к моей груди. Он дрожит мелкой дрожью. По спине у меня бежит что-то холодное. Стараюсь не обращать внимания на холод и щекотку. Надеюсь — очень надеюсь, — что это всего лишь тараканы.
— Сюда, сюда, цып-цып-цып! — кричит Поганец за поворотом. Он что-то злобно отвечает Буси, которая испуганно хихикает. Где Желтоглазый? Он либо помалкивает, либо трио знакомо с планом туннеля и разделилось, а Желтоглазый залег в засаде наверху… Как бы взобраться на металлический трап?
Я слышу плеск и вскоре вижу Желтоглазого с фонарем. За ним на безопасном расстоянии следует Поганец; он бредет посреди канала и держит отвертку над водой. У него на физиономии следы когтей. Мне его совсем не жалко.
Еще плотнее вжимаюсь в стену. Ленивец ежится, стараясь сделаться маленьким. Мы с ним оба сдерживаем дыхание. Желтоглазый и Поганец проходят мимо, не заметив нас. Желтоглазый что-то мурлычет себе под нос. Если они уйдут далеко вперед, можно будет вернуться.
Где-то сзади испуганно визжит Буси.
— А ну, заткнись! — рявкает на нее Поганец, даже не потрудившись обернуться.
Через миг из-за поворота показывается Буси; она балансирует на узкой полоске цемента, а вместо фонарика светит моим мобильным телефоном. С трудом поднимает ногу из воды и трясет ею, как котенок. На шнурках налипли грязь и зеленая слизь.
— Туми-и-и-и! — хнычет она, пытаясь поправить кроссовку. — Здесь скользко!
— Иди по воде! — сухо отвечает Поганец откуда-то из туннеля.
Буси нагибается, чтобы надеть мокрую кроссовку на босую ногу. Потом поднимает голову и смотрит прямо на нас. Я прижимаю палец к губам, умоляя ее молчать. Некоторое время Буси тупо пялится на меня. Один аллигатор… Два аллигатора… Три аллигатора… Четыре аллигатора… Пять аллигаторов… Шесть аллигаторов…
— Сюда! Туми! — вопит Буси. — Она здесь, она здесь, она здесь!
Черт! Вот вам и солидарность жертв. Я пихаю Буси в канал. Она визжит, захлебывается, с головой уходит под воду. Через секунду выныривает, размахивая руками и отплевываясь. Ни кроссовки, ни моего телефона у нее в руках нет.
— Вставай! — ору я на идиотку, которая не понимает, что воды здесь только по пояс, ну, может, по грудь.
Поганец Туми уже вернулся и, ухмыляясь, приближается ко мне. За ним шумно хлюпает по воде Желтоглазый.
— Помогите вашей подружке. — Я стою на месте, прислонившись к стене, и одной рукой нащупываю булыжник под ногами. — Вода поднимается.
— Ничего с ней не случится, выберется, — отвечает Туми, но Желтоглазый останавливается и протягивает ей руку. Буси виснет на нем всей тяжестью, едва не утащив его в воду.
— Ну а ты чего ждешь? — спрашиваю я у Туми.
На самом деле я просто тяну время. Мне нужно найти хоть какое-нибудь оружие. Шарю по стене; нахожу обломок кирпича и зажимаю его в кулаке. Резко выпрямляюсь и бью Туми изо всех сил — но не по лицу, а по руке. Туми вопит и роняет отвертку. Она плюхается в воду и исчезает; течение уносит ее с другими отбросами. Буси в ужасе визжит.
Туми с трудом выкарабкивается из воды и бросается на меня. Он выхватывает из моего самодельного слинга Ленивца и швыряет в канал. Ленивец плюхается в воду; от удивления он не произносит ни звука.
— А дальше что? — спрашивает Туми. Он не видит, как Ленивец выныривает на поверхность и плывет к берегу, элегантно загребая лапами. Но его уносит течением.
— Пошел ты! — отвечаю я, делаю выпад и колю Туми в шею сломанной иглой дикобраза. Потом прижимаю к себе сумку и прыгаю в канал следом за Ленивцем, даже не остановившись полюбоваться результатом своей работы.

Нас с Ленивцем несет течением, швыряет о стенки. Мы жмемся друг к другу. Все тело у меня в синяках; руки и ноги исцарапаны. Просто удивительно, сколько под водой острых предметов и сломанных веток!
Проходит много времени, прежде чем я нахожу в себе силы встать и идти дальше. Сажаю Ленивца на плечи. Он такой мокрый, что мне кажется, будто он растолстел на десять кило. Мне не нравится, что он такой тихий… Значит, мы в полном дерьме. Обычно Ленивец первым начинает хныкать, жаловаться и укоризненно блеять мне в ухо.
Хуже всего то, что я не знаю, где мы находимся. Конечно, я не главный эксперт по йоханнесбургской канализации, но в поисках потерянных вещей мне довольно часто приходится спускаться под землю и общий план мне знаком. А сейчас мы очутились в совершенно неизвестном месте. Передо мной расстилается настоящий лабиринт; повсюду черные норы, как ходы в термитнике. Некоторые проходы постепенно сужаются и в конце концов сходят на нет, как будто тому, кто их копал, надоело возиться под землей и он все бросил. А может, здесь и правда работали золотоискатели? Может, туннели вырыли в то время, когда на месте Йоханнесбурга были только шахты, в которых рылись кучки старателей? Не исключено, что мы принесем домой слиток золота размером с голову Ленивца!
Ленивец ведет меня во мраке; он сжимает мои плечи, как рукоятки мотоцикла. Неплохо было бы найти какую-нибудь потерянную вещь — тогда бы я с помощью связи, как с помощью нити Ариадны, выбралась на поверхность.
Идут часы, а мы так ни на что и не наткнулись, ни на потерянную вещь, ни на выход, ни даже на проход, который бы куда-нибудь нас вывел. Раз за разом мы натыкаемся на тупики. Измучившись, я прижимаюсь к стене, горблюсь. Ленивец тихонько пищит. Ноги у меня отнимаются, живот подвело, от голода сосет под ложечкой.
— Не расстраивайся, приятель! Мы выберемся, — говорю я. — Не волнуйся!
Но Ленивец, наверное, понимает, что я сама себе не верю. Здесь так темно, что в результате сенсорной депривации мне мерещится всякая ерунда: черная рябь на черном. И еще здесь тихо, как в чистилище.
Ленивец вдруг чирикает и резко вскидывает голову. Он не только плавает, он и слышит лучше меня. Я прислушиваюсь. Сердце у меня уходит в пятки.
— Это они?
Издали до меня доносится грохот. Он все время нарастает. Я торопливо вскакиваю на ноги:
— Вода?!
Каждый год в СМИ появляются статьи о подростках, утонувших в подземных коллекторах. Поднимается уровень воды, и дети тонут, потому что не знают, как выбраться из туннеля, где они курили травку или искали черепашек-ниндзя.
Ленивец раздраженно щелкает, намекая, чтобы я замолчала. Я мешаю ему слушать. Там не вода, а что-то другое. Он бьет меня лапами по лицу — как утром, если я слишком долго сплю.
— Ладно, ладно! — ворчу я, вставая на ноги. Послушно бреду, куда велит Ленивец — в сторону источника шума. И все-таки лучше бы это оказалась не вода.
В туннеле все звуки особенно гулкие; скоро мне кажется, что началось землетрясение. Впереди что-то мерцает — как будто признаки цивилизации. У меня в груди загорается искра надежды. Я ковыляю вперед, поворачиваю за угол и щурюсь от яркого искусственного света. Различаю огромные металлические ребра, выстилающие туннель, как живот робота-кита. И вдруг, едва не задев меня, мимо проносится чудище из стекла и металла. Из окна смотрит размытое розовое пятно — лицо? Рот разинут в форме идеальной буквы «О». Вот единственный свидетель того, как Зинзи Декабрь чуть не умерла, столкнувшись со скоростным поездом.

Глава 21

Брикстон, конечно, не самое шикарное место Йоханнесбурга, но после того, как там появились «Дом Нсако», а теперь еще и «Контрреволюция», стало ясно, что район идет в гору. Разумеется, разгневанные жильцы без конца жалуются на шум и на отвязных гостей, чьи машины перегораживают им выезд. Я подхожу ко входу, слегка прихрамывая. На то, чтобы отмыть Ленивца и хоть как-то избавиться от запаха канализации, у меня ушло несколько часов. На мне платьице в стиле шестидесятых; под него я предусмотрительно надела футболку с длинными рукавами. Не хочется выставлять напоказ самые страшные царапины. Если не считать футболки, вид у нас с Ленивцем вполне ничего. А ведь нас вполне могли убить! Потом мне пришлось еще долго убалтывать охранника скоростной железной дороги «Готрейн», чтобы он выпустил меня в город, потом долго ловить такси. Наконец, один водитель за бешеные деньги согласился отвезти грязную, мокрую и вонючую зоодевицу в центр, где я спасаю свою машину.
Номер, который дал мне Вуйо, принадлежит таксомоторной компании «Быстро-быстро». Диспетчер разыскала звонок, сделанный в воскресенье, в два сорок шесть.
— Да, в то время поступил заказ, — ворчливо говорит она. — Машину надо было подать на Хайбери-Роуд, четырнадцать. Там какой-то клуб… «Контрреволюция», кажется. А ехать надо было в Морнингсайд… Так что, вы собираетесь платить или нет?
— За что платить?
— Клиент так и не объявился. Водитель прождал двадцать минут. За это время мог бы принять еще два заказа. Он потерял много денег. В среднем… — Но я отключаюсь.
Двери в «Контрреволюцию» подчеркнуто огромные, блестящие, черные, с огромными посеребренными ручками в форме перевернутых букв «К» и «Р». Изнутри гремит хип-хоп; мелодия агрессивная, а слова какие-то бессмысленные. На вышибале темные очки и красно-черная куртка; на лацкане значок в виде золотого шлема. У него мощные плечи; с таким лучше не ссориться. Правда, едва заметив, как я топчусь рядом, он спокойно приглашает:
— Заходите!
— Я кое-кого жду, — говорю я. — Спасибо!
Тот, кого я жду, объявится только через час. Я специально приехала заранее, потому что сегодня свидание с Джо в мои планы не входит.
— Внутри-то теплее, — говорит вышибала. — Рекомендую!
— Зато внутри не дадут курить. — Я достаю сигарету из пачки, купленной специально к случаю. — Совсем как в песне: неравная схватка с законом.
— Закон всегда побеждает. — Вышибала чиркает дешевой пластмассовой зажигалкой. Курение — по-прежнему великолепный способ познакомиться с кем-нибудь и разбить лед.
Вышибала замечает синяки у меня на запястье.
— Ленивец трудностей не составит?
— Вы все прекрасно понимаете.
— Но официального запрета у вас нет?
— Право допуска сохраняется.
— А кто решает, пускать зоо или нет?
— Я.
— Вы, я вижу, немногословный.
— Мне не за болтовню платят.
— Кого вы не пропускаете?
Он молча показывает мне костяшки пальцев. Они у него покрыты мелкими шрамами; два пальца на правой руке загипсованы. Наверное, он боксер-любитель. В модном районе вышибале ночного клуба вряд ли приходится часто драться.
— Тех, у кого дресс-код не соответствует. Тех, кто уже набрался… Известных наркодилеров. А также тех, чьи лица и поведение мне не нравиться.
— Мой дресс-код соответствует?
— Да.
— А как насчет поведения? — Я бросаю окурок и давлю его носком ботинка.
Он оживляется:
— Эй, ты что, новенькая?
— Хочу попробовать… — Я блефую наугад.
— Служебный вход сзади. Джоуи в курсе, что ты пришла?
— Н-нет, не уверена.
— Так иди и выясни. И бычок свой подними!
Я не сразу понимаю, что он имеет в виду окурок.
— Спасибо… так и не выяснила, как тебя зовут? — Я подбираю окурок и засовываю в карман.
— Роналдо.

Служебный вход ведет на кухню. Человек, который достает из морозилки замороженные роллы, показывает, где лестница на второй этаж. Надо будет запомнить: есть здесь суши не стоит. Иду по коридору, где стоят шкафчики для вещей служащих, мимо открытой двери туалета, в котором толпятся молоденькие, свежие официантки. Наконец, поднимаюсь на второй этаж и подхожу к двери с табличкой «Управляющий». Стучу, слышу ворчливое: «Войдите!» — и послушно вхожу.
Я оказываюсь в скупо обставленном кабинете, окно которого выходит на танцпол внизу; кроме того, на стене висят мониторы. Каждые двадцать минут изображение переключается с одной камеры на другую. Камеры установлены везде, в том числе и в туалете — у раковин. Толстуха ведет какие-то подсчеты. Когда я вхожу, она устало поднимает голову и снимает очки, словно не привыкла их носить. Или не хочет, чтобы ее в них видели.
— О нет! Нет-нет-нет! — восклицает Джоуи, едва увидев меня. Волосы у нее пепельного цвета и прилизанные, разглаженные, как одеяло на армейской койке. Веки покрыты серебристыми тенями. Я замечаю, что у нее разные глаза: один голубой, один светло-карий. Под пиджаком на ней корсет, который чуть-чуть скрадывает мощный торс. Правда, грудь все равно рвется на свободу. Должно быть, в своей Прошлой Жизни она сколотила бюстом целое состояние. Интересно, чем она занималась? Скорее всего, исполняла стриптиз у шеста и танцевала на коленях у посетителей. — Не знаю, милочка, кто вас ко мне направил… Вы слишком старая. Мне очень жаль.
— Неужели нельзя… хотя бы официанткой? — робко спрашиваю я.
— Извини, ангелочек. Наши клиенты, конечно, люди передовые, но такого они не оценят… Мы берем зоо только на подтанцовку! Попробуй сходить в «Лисью нору». Может быть, там и заинтересуются зрелой женщиной вроде тебя.
— А мне так хочется работать именно у вас! — умоляю я, жалобно глядя на нее. — Оди сказал, у меня получится.
— Неужели так и сказал? Что ж, не повезло тебе, милочка. Ты ведь не малышка Кармен! Передай Оди, пусть предупреждает о своих протеже заранее, а не задним числом. — Голова Джоуи поворачивается к монитору, как будто там магнит. — Ты еще здесь? — спрашивает она, не поднимая головы. Я понимаю намек и направляюсь в бар.
Дизайн «Контры» — смесь веселых двадцатых и электроглэма. Представьте себе «Великого Гэтсби» в исполнении леди Гаги всех оттенков белого и серебристого. Над овальной барной стойкой с низкой белой столешницей, подсвечиваемой снизу, висит массивная абстрактная люстра, вырезанная из прозрачных кусочков плексигласа. Оди, видимо, настроен серьезно. Здесь все не так, как «Синтезаторе»! Ближе к танцполу — отдельные кабинки и очень продуманно расставленные диванчики кремовой кожи. Сидящих в кабинках снаружи не видно, а те, кто сидит на диванчиках, видят все, что хотят. Наверху будки диджеев; между ними платформы за огромными арками. В арках бамбуковые шесты, увитые разноцветными лентами.
— Ты новенькая? — спрашивает бармен, кивком указывая на одну из платформ для танцовщиц. Бармен хорошенький, как манекенщик; нос, пожалуй, длинноват, да еще слишком светлая кожа в неоновом освещении кажется нездоровой, одутловатой.
— Нет, я завсегдатай. Налей мне джин-тоника, только без джина.
— Идет, — соглашается он, наливая мне тоника.
— А вообще-то, пожалуй, налей как положено, — решаюсь я, стараясь не обращать внимания на шипение Ленивца. — Сегодня я заслужила.
— Как скажете. — Бармен наливает мне двойную порцию. Ленивец тянет лапу к бокалу, пытаясь спихнуть его на пол.
— Вот шалун! — Я перехватываю его лапу на лету. — Извини, он совершенно не умеет себя вести и не переносит спиртного!
— Да, я о таком слыхал, — кивает бармен. — Ты его очень любишь?
— В том-то и трудность, — говорю я. — Нельзя ли его куда-нибудь на время поместить? Может, у вас есть чулан?
Бармен изумленно качает головой. Он уже не кажется мне таким красавчиком. Ленивец больше не пытается мне помешать. Мне все становится безразлично — и хорошо.
— Я, кажется, пришла слишком рано? — замечаю я, обозревая окрестности.
— Все в основном подходят к одиннадцати-двенадцати… Даже по будням.
— Что тут у вас за публика?
— Богатые. Модные. Красивые. Много влиятельных людей.
— Ты, наверное, часто трахаешься с клиентками. Как тебя зовут?
Бармен краснеет:
— У меня есть подружка. А зовут меня Майкл.
— Майкл, чем ты занимаешься, когда не стоишь за стойкой?
— Учусь. Занимаюсь морской биологией в Университете Йоханнесбурга.
— Морской биологией? Тогда ты не тот город выбрал. Йоханнесбург не на море. Может, замолвить за тебя словечко? Пусть тебя переведут куда-нибудь на побережье. У меня под подставкой пятьсот рандов.
— Зачем?
— Как зовут вышибалу, который дружил с Сонгвезой Радебе?
— Ты что, из «Хита»?!
— Что-то вроде того.
— Ты напишешь, а мне потом отвечать!
— Да не бойся ты, Майкл! Я ведь даже фамилии твоей не знаю.
Он сдвигает подставку; пятьсот рандов исчезают незаметно.
— Роналдо, или Ро. Правда, не думаю, что тебе это поможет.
— Ро ревнивый?
— Что вы, он очень славный. Он о ней заботился. Ему не нравилось, что она, такая молодая, ходит сюда. Дурное влияние, понимаешь?
— О да, понимаю!
— Несколько месяцев назад Ро избил до полусмерти одного типа, который пытался кое-что подсыпать ей в газировку. Мы таких стараемся не пускать, но иногда они все же просачиваются. В прошлую пятницу в туалете отключилась одна девушка… Пришлось ломать дверь. Джоуи страшно разозлилась. Ты уже заходила в наш туалет?
— Еще нет.
— Сходи непременно. Туалет — наша гордость. Двери стоят десять кусков за штуку!
— Много у вас здесь наркоты?
— Официально — нет. — Майкл замыкается и начинает сосредоточенно колоть лед для коктейлей.
Я догадываюсь, что разговор о наркотиках в плату не входит. Почти все ночные клубы уверяют, что у них наркотиков нет, но, как правило, это вранье. В самом лучшем случае они не пускают к себе посторонних дилеров, тех, что толкают сомнительного качества товар или не хочет отстегивать клубу процент. Почти в каждом клубе имеются свои, проверенные поставщики. Найти их нетрудно, надо только знать, где искать.
Я маленькими глотками пью джин-тоник и наблюдаю. Зал постепенно заполняется народом. Под «влиятельными людьми» бармен имеет в виду пожилых папиков с молодыми девицами. Папики в дорогих костюмах, девицы в вечерних платьях всех цветов радуги. Парочки занимают отдельные кабинки, заказывают дорогое шампанское и выдержанное виски. Посетители помоложе одеты не так чопорно: на них дизайнерские джинсы и кроссовки. Эти, войдя, направляются прямиком к барной стойке. В них нет ничего интересного.
Я все-таки вычисляю местного наркодилера — вернее, он первый вычисляет меня. Наркотические феромоны притягивают его, как педофила — детские ясли. Он подсаживается ко мне; с виду обычный парень, который хочет познакомиться с одинокой девушкой и ее Ленивцем. Смазливый тип с рыжеватыми кудряшками, в дорогой рубашке и летних брюках. Такого кавалера ваш отец охотно пригласит в гости.
— Привет, дорогуша, — говорит он. — Кажется, раньше я тебя здесь не видел!
— Я здесь в первый раз.
— Ну и как, нравится?
— Еще бы!
— Майк сказал, ты, возможно, кое-что ищешь?
Майкл очень занят на другом конце стойки; он обслуживает стайку девиц в маечках со стразами и черных строгих юбках. Судя по всему, девчонки заскочили выпить по рюмочке после работы, но в «Контре» расслабляющая атмосфера, и они, возможно, засидятся до утра.
— Неужели так и сказал? — Ленивец сутулится и шипит на типа.
— Ну да, так и сказал. Если я тебе мешаю, я уйду.
— Спасибо, на сегодня мне и этого хватит. — Я тычу пальцем в свой бокал.
Дилер по-прежнему широко ухмыляется:
— Тогда попозже, дорогуша. — Он подмигивает и смешивается с толпой. Через какое-то время я замечаю его на танцполе. Он обхаживает девицу в атласном топе и джинсах с низкой талией — пожалуй, чересчур низкой. Всем видны трусики с блестками и пухлая задница.
— Ах вот ты где! — На соседний со мной табурет плюхается Джо. Я сразу понимаю, что он по-прежнему злится на меня, хотя и старается не показывать виду. От него пахнет очень ненавязчивым, очень дорогим одеколоном. — Почему не отвечаешь на звонки? Я весь вечер не могу до тебя дозвониться!
— Мы с моим телефоном расстались. Называй это «тактическим отходом».
Джо меня даже не слушает.
— Тот тип к тебе приставал? Здесь часто кого-то снимают.
— Окажи мне услугу…
— Погоди-ка, дамочка. По-моему, свой лимит ты уже выбрала.
— Поругайся со мной. Только не здесь, а на улице.
— Не сомневайся, к тому дело и идет. Но зачем?
— Помнишь, как мы с тобой ссорились раньше?
— Это помнят даже соседи, которые жили за три квартала от нас. Они прекрасно помнят и как мы ссорились, и как потом мирились…
— По-моему, раньше ты не жаловался на наши примирения в постели.
— Тебя боялся. — Джо широко улыбается. Еще бы ему не нравилось! Наши крики с удовольствием слушал весь квартал.
— Пошли на выход. Разрешаю даже немножко побить меня.
— Это что-то новенькое! Где ты научилась таким извращениям? За решеткой? — Джо послушно плетется за мной к выходу. Надеюсь, Ро его не до смерти изобьет.
У самых дверей я что есть силы толкаю его в грудь и ору что есть мочи:
— Я сказала, оставь меня в покое, козел!
Затем я, чуть спотыкаясь, вылетаю на улицу.
Джо с ошеломленным видом хватает меня за руку:
— Эй, ты чего?
— Заруби себе на носу, Джованни! Между нами все кончено! — Пожалуй, я немного переигрываю, но джин ударяет мне в голову. — Между нами никогда ничего не было! И хватит за мной ходить, меня от тебя тошнит!
— Вот как? — спрашивает Джо, понемногу втягиваясь в игру. — Ладно… а как же ребенок?
— Он не от тебя! — импровизирую я.
— Сука! — Он заносит руку, притворяясь, будто хочет влепить мне затрещину, но его руку перехватывают еще наверху; она зажата в кулаке размером с его голову.
— Друг мой, твои вечерние развлечения закончились раньше времени, — говорит человек, которому принадлежит кулак. — Вали отсюда! — Роналдо выкручивает Джо руку; тому приходится согнуться.
— Ой! — кряхтит Джо. — Это не то, что ты думаешь!
— Вот именно, з-зануда! — говорю я. Язык у меня заплетается. — Между нами все кончено! Оставь меня в покое!
— Ты слышал, что сказала дама. Все свои вещи оттуда забрал? — Роналдо продолжает выкручивать Джо руку, пока Джо не падает на колени. Он с трудом кивает. — Тогда желаю приятно провести вечер, — отвечает Роналдо, выпуская его руку. Джо с трудом поднимается на ноги. — И чтобы я вас здесь некоторое время не видел!
— Ну ты даешь! — Джо награждает меня таким мерзким взглядом, что покраснела бы даже сточная канава. — Надеюсь, ты довольна! — Он уходит, потирая запястье и тихо ругаясь.
— Спасибо. Вы даже не представляете…
— А ты… — Роналдо крепко хватает меня за руку и понижает голос: — Ты тоже держись отсюда подальше! Не знаю, в какие игры ты играешь, но я в них не участвую!
— Ладно, извини… — бормочу я и решаю раскрыть карты. — Вообще-то я пыталась привлечь твое внимание. Я знаю, что ты помог Сонг Радебе и…
— Видишь, до чего меня это довело? — перебивает он, снимая темные очки и наклоняясь, чтобы я хорошенько разглядела его лицо. Кто-то жестоко избил его. Лицо распухло, под правым глазом здоровенный синяк. На тыльной стороне запястья ожоги от сигарет. Скорее всего, и загипсованные пальцы — не последствие неудачного выступления на ринге.
— Мне нужно знать, где она.
Роналдо заламывает мне руку за спину и ведет за угол.
— Им я не сказал, — говорит он. — С какой стати вываливать тебе?
— С такой, что я хочу ей помочь.
— Я тебе не верю. Похоже, ты и сама себе не веришь!
— Хотя бы скажи, кто такие «они».
— Как вы мне надоели, зоо проклятые!
— Погоди, хочешь сказать, к тебе приходили Марабу и Мальтиец?!
— Я хочу сказать, уходи и больше не возвращайся. — Роналдо толкает меня так сильно, что я подворачиваю ногу; у меня отлетает каблук. Он поворачивается и возвращается к главному входу. В клубе гремит музыка, там светло. А я стою под фонарем. Пришлось поплатиться туфлей — и своим достоинством. Ленивец разевает пасть и громко вздыхает. Он как будто злорадствует. Будь он человеком, он бы сейчас прошипел: «А что я тебе говорил?»
— Даже не начинай, — говорю я, беря мятную пастилку.

Глава 22

— Мы больше не можем, как раньше, — говорит Бенуа, выпрастывая мою руку из скомканных простыней. Он поворачивает ее ладонью вверх и нежно целует каждый палец в отдельности.
— Глупости! Какая твоей жене разница — разом больше, разом меньше? Она ведь получит тебя на весь остаток дней. Или до тех пор, пока вы с ней не разведетесь из-за какого-нибудь пустяка, например из-за того, что ты выдавливаешь пасту сверху тюбика. А может, вы вдруг поймете, что после пяти лет разлуки вам совсем не о чем разговаривать.
— Для жены разницы, может, и нет, а для меня есть.
— Что ж, ты тоже останешься сам с собой до конца твоих дней. — Я перекатываюсь на бок и охватываю его ногами. — Ну и как, сумеешь примириться?
— Отстань, девушка!
— Ты ведь это несерьезно. — Я опускаю голову, собираясь его поцеловать, упираюсь ему в грудь и в гладкий омертвевший рубец, который стал совершенно нечувствительным.
— Мне нужно привыкнуть… Восстановиться… Разве я не заслужил? — Он хватает меня за запястья, как будто собирается со мной бороться. Правда, таких намерений у него нет.
— Сейчас покажу, чего ты заслужил, — обещаю я, склоняясь к нему.

Потом я сижу на краю кровати, поджав под себя ногу, и сражаюсь с дешевой пластмассовой зажигалкой, которую украла у Роналдо. Она щелкает, как револьвер в русской рулетке.
— Ты уже знаешь, где они?
— В Бурунди. Их лагерь называется Бвагириза, он на востоке, в Руйиджи. Говорят, там спокойно, нет боевых действий. Беженцев переводят в крупные лагеря… По-моему, так лучше.
— И все-таки лагерь беженцев — не курорт.
— Да, верно, аквапарк не работает… — улыбается Бенуа. Правда, его улыбка такая же фальшивая, как дизайнерские лейблы на подделке с рынка.
— Автомат по производству сладкой ваты сломался. Шарики улетели. Повстанцы, уходя, забрали с собой все мягкие игрушки. Ты уже говорил с женой?
— На весь лагерь всего один сотовый телефон.
— Значит, ты так и не знаешь точно, там они или нет. — У меня еще теплится искра надежды, но такая слабая, что от нее даже сигарету не раскурить. Черт! Щелк-щелк…
— Сотрудник гуманитарной миссии ООН прислал мне скан ее удостоверения личности.
— Возможно, оно украдено. Кто-нибудь назвался ее именем. В лагерях беженцев, которыми занимаются англичане, делают генетический анализ, чтобы убедиться, что ты — тот, за кого себя выдаешь. Ты не просил сделать ей анализ ДНК? Есть у них ее медицинская карта, снимок челюсти? — Щелк… Щелк!
— Знаешь, и мне сейчас непросто, — говорит он.
— Ах, Бенуа, ты меня достал! — отвечаю я, щелкая-щелкая-щелкая зажигалкой.
— Рад, что ты так быстро нашла мне замену.
— И твой шпион, Д’Найс, свинья такая, меня тоже достал! — Щелк… Щелк… Щелк!
— Хорошо, Зинзи. Как хочешь.
Я швыряю поганую зажигалку о поганую стену. И немедленно жалею об этом. Теперь придется спускаться вниз по поганой лестнице и покупать другую поганую зажигалку в поганом торговом центре, который, скорее всего, окажется закрыт в такое поганое время! На ощупь подхожу к стене и поднимаю зажигалку. Пластмассовый кончик сломан. Совсем хорошо!

— Бенуа, ты утратил право обсуждать мою личную жизнь. Какое тебе дело до того, что происходит между мной и Джованни?
— А я не знал, что когда-то имел такое право. — Он смотрит на меня, как будто плохой парень — это я. — Хочешь посмотреть их фотографии?
— Зачем мне смотреть фотографии людей, ради которых ты меня бросаешь?
— Затем, что мне хочется показать их тебе.
— Неужели? Подумать только!
Он уходит в свою комнату наверху и через десять минут возвращается. Пока его нет, я успеваю разжиться коробком спичек у соседки, которая поднимается по лестнице с ведром воды на голове.
Вернувшись, Бенуа молча вынимает у меня изо рта сигарету и затягивается. Раньше я ни разу не видела, чтобы он курил. Потом он садится рядом со мной на кровать. На коленях у него узел, завернутый в пленку и перевязанный эластичными бинтами. Он не спеша развязывает бинты, сматывает, кладет рядом. Куски бинта уже сгнили. Несмотря на то что в моей груди расцветает ядовитый цветок, мне становится любопытно.
— Когда ты последний раз видел их?
— Вчера. А до того — уже не помню. Год… или два года назад. Раньше я, бывало, смотрел на них каждый день.
Он разворачивает клетчатый пакет, достает конверт, в котором лежит толстая пачка фотографий, завернутая в кусок армейской шинели и перетянутая бечевкой.
В пачке и настоящие снимки, на фотобумаге, и пожелтевшие, выцветшие компьютерные распечатки. Бумага помялась от частого сворачивания и тягот путешествия через весь континент. Бенуа, женщина и трое детей, которым на вид от двух до семи лет, позируют, не улыбаясь, на фоне низкой ограды. Лиц не разобрать. Они поблекли. Они уже выглядят как привидения.
Та же самая женщина, изнуренная, завернутая в ярко-желтые покрывала, держит на руках сморщенного младенца; тот зажмурился от света. Маленькая девочка влезла в самый центр кадра, как будто ей было невыносимо, что она в стороне.
Та же девочка держит младенца под мышкой. Катает его в коляске.
Малыш сидит в картонной коробке и широко улыбается, показывая единственный зуб.
Семья снова позирует перед фонтаном на фоне городского пейзажа.
Фон тот же, только снимок сделан попозже. Бенуа держит малыша за ноги, притворяясь, будто хочет бросить его в фонтан. Остальные члены семьи покатываются со смеху.
И вдруг сердце у меня проваливается из груди куда-то в желудок. Я вижу женщину, которая лукаво прикрывает лицо фартуком. Она кокетничает с камерой… Точнее, с человеком, который держит камеру.
— Селви, — говорит Бенуа. — Арман. Жинель. Селестен — он самый младший — два с половиной года. Живой, как ртуть! Его только на поводке можно удержать…
Я быстро подсчитываю:
— Значит, сейчас ему шесть или семь.
— Семь. Он родился в апреле. На следующей неделе ему исполнится семь лет. Практически взрослый! Пора начинать откладывать деньги на его учебу в университете… — Уголок его рта мрачно подергивается; он даже не пытается притвориться веселым.
Мы оба задумываемся. Бенуа не может оплатить учебу в университете… Университет — это из Прошлой Жизни… И вообще, много ли хорошего нам принес университетский диплом? Вот я — бакалавр гуманитарных наук. А Бенуа три года проучился по специальности «инженер-механик».
Он начинает убирать фотографии: снова аккуратно заворачивает в пленку, завязывает эластичными лентами.
— Что ты скажешь детям?
— Что папа на какое-то время потерялся.
— А как же Мангуст?
— А-а-а… — Бенуа машет рукой. — Он к ним привыкнет. Может, дети будут дергать его за хвост, но ничего. Мангуст вредничает не со всеми, а только с девушками, у которых есть Ленивцы. — Он слегка толкает меня в бок. — Уф… Знаешь, я совсем-совсем не буду по тебе скучать!
— А я ни на секунду не вспомню о тебе. Я даже не вспомню, кто ты такой. Сразу же заведу себе кучу любовников. Кто такой Бенуа?
— Вот погоди, одолеют тебя блохи, и ты вспомнишь Мангуста!
— Ничего подобного. И тебя не вспомню… С радостью тебя забуду. Не стану по тебе скучать. Я никогда тебя не любила. Ты мне даже не нравился. И пахнет от тебя как-то странно. И ноги у тебя уродливые… ступни все в мозолях. Мерзость! Как я рада, что они больше не будут торчать из моей постели!
— От тебя тоже странно пахнет, — говорит он, целуя меня в щеку рядом с изуродованным ухом. Я кладу голову ему на плечо. Мы долго сидим и молчим.

Я плаваю по дорожке в бассейне спортивного клуба «Старый Эд». Туда-сюда, идеальный переворот — правда, мне ни разу так и не удалось повернуть как надо — туда-сюда… 
Кроме меня, в бассейне больше никого нет. Как и во всем клубе… По воде расходятся круги. Я слышу свист; метроном должен помочь мне войти в нужный ритм, но я все время отстаю. Никак не успеваю. 
Вдруг снизу, с огромной глубины — мне даже кажется, будто бассейн подвешен над континентальным шельфом,  — ко мне что-то поднимается. Всплывает. У него огромные зубы. 

Глава 23

Я просыпаюсь, как от толчка; бешено колотится сердце. Бенуа крепко спит. Я повернулась к нему спиной; наверное, мы с ним сейчас похожи на кавычки «елочки». Его возбужденное мужское достоинство с невинным упорством упирается мне в спину, не ведая о том, что мы решили воздержаться от взаимных удовольствий. Меня разбудил не сон. Меня разбудил шум.
Я сажусь и вслушиваюсь. Слышу топот бегущих ног. С улицы доносятся крики. Хлопают двери. Снова крики. Выстрелы. Сама не знаю почему, я вдруг думаю о Сонгвезе. Судя по всему, заварушка происходит чуть в стороне, на Твист-стрит; я выглядываю в окно, чтобы проверить. На нашей улице тихо, и ни одного целлофанового пакета на деревьях.
В ногах кровати появляется мордочка Мангуста; встав на задние лапки, он дергает носом и принюхивается.
— Похоже, сейчас не спим только мы с тобой, — шепчу ему я, вставая и натягивая на себя какую-то одежду и шлепанцы. — Неосвященный союз!
Бенуа не шевелится.
В квартире шестьсот восемь горит свет. Я негромко стучу в дверь; мне почти сразу же открывает коротышка-портной мистер Хан. Его жена мастерски изготавливает антиворовские амулеты. Раньше у мистера Хана был магазинчик на Плейн-стрит, но теперь, очутившись в «Элизиум-Хайтс», он перебивается чем может. Его жена, миссис Хан, кроме изготовления амулетов, подрабатывает посредничеством. Помогает нуждающимся получить государственное пособие. Ее Черный Скорпион очень кстати легко умещается в сумочку, когда она идет заниматься общественными делами, с пачкой анкет и удостоверений личности в руке.
Мистер Хан быстро манит меня, чтобы я входила, и возвращается на свой наблюдательный пункт у окна. Я перешагиваю через свертки материй, обхожу швейную машинку. На ночную драму, кроме мистера Хана, глазеют миссис Хан и их двенадцатилетняя дочь, проститутка, живущая в квартире напротив, и мужчина, скорее всего, ее последний клиент. Все они неотрывно смотрят вниз, на улицу. Несмотря на ранний час — четыре утра, — мы не единственные зеваки. В доме открыты почти все окна, и из них высовываются любопытные лица. Соседи курят, переговариваются.
Миссис Хан цокает языком:
— Бандитские разборки! — Она с трудом удерживает равновесие, потому что держит на бедре спящего младенца. — Хоть бы охранники почесались!
Полиция в Зоосити почти никогда не приезжает. В наших кварталах организованы отряды самообороны. Жильцы домов, как собаки, метят свою территорию. Причем отряд защищает только свой дом. Если преступление совершается через дорогу, для жильцов напротив как будто ничего и не происходит. Выяснив, что преступление совершено не на их участке, жильцы тут же теряют к нему интерес. К сожалению, в «Элизиуме» и «Ауруме» отрядов самообороны нет. Наш домовладелец жадина и не желает тратиться на охрану.
Снова слышится пальба. В выбитых стеклах дома на углу отражаются вспышки. Из-за деревьев, которым обсажен проспект, выползает человек; он отстреливается, обернувшись через плечо. Бежит, поскальзывается на мокром асфальте, с визгом проезжает по нему, как теннисист по корту. За ним неуклюже топает Медведь. Смотрит направо, налево — как будто собирается перейти дорогу.
Мне доводилось видеть на нашей улице и более странные вещи. Как-то удалось пресечь попытку изнасилования — миссис Хан своими криками разбудила соседей, и те избили насильника до полусмерти. Как-то ночью Д’Найса пырнули ножом — к сожалению, не убили. Несколько недель назад кого-то пристрелили на лестничной площадке. Но самой странной была ночь, когда владелец местного борделя провел по улице голых зоодевочек с их зверями. Наверное, в рекламных целях.
— Собачья свара, — авторитетно уверяет какой-то тип, глядя из окна шестьсот десятой квартиры.
— Еще не поздно делать ставки! — замечает его друг с козлиной бородкой. Оба смеются, но как-то безрадостно.
— Нет, — в досаде возражает миссис Хан, — ни черта вы не понимаете! Это бандитские разборки, точно вам говорю! Две недели назад в двести седьмую въехали камерунцы. Вот увидите, они еще отомстят!
Мистер Хан безуспешно пытается уговорить дочь вернуться в постель:
— Ложись, детка, тебе нужно выспаться перед школой. — Девочка не двигается с места. Жизнь интереснее того, что показывают по телевизору… И уж точно интереснее, чем школа — если учесть ее богатый жизненный опыт.
Внизу, на улице, снова слышится стрельба. Медведь дергается, ревет от боли, встает на задние лапы, но потом как будто передумывает. Человек хватает Медведя за переднюю лапу, тянет его за собой. Медведь снова ревет и падает на четвереньки. Человек бежит, жестами маня Медведя за собой. Медведь плетется за ним, но уже поздно.
Животное прошивает автоматная очередь. Почти все пули попадают Медведю в бок. Человек громко кричит, возвращается было к Медведю, но замирает в нерешительности. Медведь с трудом делает еще шаг и, громко вздохнув, падает навзничь. Пытается встать; он в замешательстве. Снова слышна автоматная очередь. Медведь вытягивает передние лапы, подбородок с хрустом впечатывается в мостовую. Зрители дружно зажмуриваются. Голова Медведя очень медленно перекатывается набок. Мужчина разворачивается и несется прочь со всех ног, как будто за ним черти гонятся.
Скоро погонятся.
Мы дружно переводим дух. Из-за кустов осторожно выходит цоци — гангстер, который сжимает в руках АК-47, любимую игрушку бандитов, революционеров и революционеров, ставших бандитами. Над головой цоци порхает какое-то размытое пятно. Колибри! Цоци подходит к медведю и пинает его носком ботинка. Медведь не шевелится. На всякий случай цоци прошивает зверя еще одной очередью. Колибри мечется у него над головой.
Вдали завывают сирены. Это частное охранное агентство, а не полиция — у них сирены различаются по тембру. Цоци задирает голову и видит, что половина жильцов стоит у окон и наблюдает. Он бодро машет нам рукой и снова скрывается за деревьями. У него над головой вьется колибри.
Мы все знаем, что сейчас будет. Все молчат. Мангуст ходит туда-сюда по подоконнику; усики у него дрожат. Сирены все громче. Медведь неподвижно лежит на мостовой рядом с покореженным металлическим каркасом уличного лотка.
Атмосферное давление стремительно понижается, как перед грозой. Мы слышим мерзкий звук — сначала он низкий и негромкий. Завывание все громче. И вдруг от деревьев начинают отделяться тени, как капли дождя после ливня. Темнота разрастается и сгущается, а потом бурлит. Японцы считают, что это голодные духи. Сайентологи называют явление «физическим воплощением подавленных энграмм». Некоторые очевидцы якобы слышат во мраке скрежет зубовный и видят рябь. Многие пытались записать явление на видео, но выходит лишь непроницаемая тьма. Мне больше нравится представлять явление черной дырой, холодной и безличной, как космос. Может быть, очутившись на другой стороне, мы превращаемся в звезды?
Пятно мрака проносится по дороге следом за убегающим человеком. Мистер Хан закрывает дочери глаза, хотя лучше бы защитил ее уши. Мы слышим вопль. Миг — и вопль резко обрывается.
Миссис Хан снова цокает языком. Она первая нарушает молчание, которое тяжело давит на нас, как будто кто-то вдруг нарушил закон всемирного тяготения:
— Ну и город!
А мне в голову приходит другая мысль.
— «Где твои родители?» — шепчу я, вспомнив свою галлюцинацию, продавщицу, у которой на беджике написано: «Убийца! Убийца! Убийца!» Продавщица склоняется надо мной… Мне пять лет…
— Родители? Кому-нибудь придется им рассказать, — соглашается миссис Хан. — А ну, пошли! — Она прогоняет от окна и дочь, и нас.

Глава 24

К утру, когда я просыпаюсь невыспавшаяся и злая, муниципальные уборщики уже сделали свое дело. Кровь смыли шлангами. Медвежий труп убрали. О ночном происшествии напоминает лишь черное пятно на асфальте, похожее сверху на воронку от взрыва, да желтая заградительная лента, перегородившая улицу. Плотный утренний поток машин движется в обход Твист-стрит.
Если бы только бригада уборщиков могла так же разобраться с моей машиной! Бенуа изумленно смотрит на нее, но ничего не говорит. Не только мне вчера досталось — «капри» тоже пострадал. Над ним изрядно потрудились. Дверцы вдавлены внутрь, фары разбиты, а на капоте огромными буквами выведено слово из трех букв. На лобовом стекле паутина трещин; в него били чем-то тяжелым. Наверное, ломом, который валяется на заднем сиденье. Им же вспороли обивку. Ну и в довершение всего нагадили на капоте — судя по запаху, не собаки, а люди. Хорошо, хоть не в салоне…
— Издержки профессии, — объясняю я Бенуа.
Теперь-то мне легко импровизировать. Вчера, когда таксист, который все-таки согласился довезти нас, остановился перед «Маи-Маи», рынок был уже закрыт, на стоянку легли длинные тени. Стоянка была совершенно пуста, если не считать обломков «капри». Я потребовала, чтобы таксист подождал, пока я заведу мотор. Вдруг они еще где-то рядом, скорчились под брезентом и наблюдают? Нет, скорее всего, рыщут где-то в городе… На всякий случай я подошла поближе к брезенту и показала средний палец. Надо было и машину бросить, но я упрямая. Не желаю, чтобы выводок крысят-наркоманов из канализации думал, будто им удалось меня запугать.
Я веду машину; Бенуа разглядывает синяки и царапины у меня на руке. На второй день они выглядят еще хуже. Будь я поумнее, не надела бы платье без рукавов.
— Тебе следовало вызвать полицию, — говорит он.
— Бенуа, полиции на нас наплевать.
— Значит, надо было, чтобы с тобой поехал я.
— Разве ты днем не работаешь?
— Я, так или иначе, скоро уезжаю…
— А еще тебе надо все устроить, подготовиться к путешествию.
— Могла бы просто ответить: «Нет, спасибо».
— Кстати, если хочешь мне помочь, ты в самом деле можешь оказать мне одну услугу… Только учти, это рискованно.
Бенуа вздыхает:
— От тебя я ничего другого и не жду.
— Да ладно тебе! Д’Найс гораздо хуже меня.
— Зато он далеко не такой красивый.
— Все твоей жене расскажу! — шучу я на автопилоте. Теперь нам с ним постоянно приходится обходить острые углы.
— Учти, мое предложение стать второй женой еще в силе, — говорит Бенуа, делая хорошую мину при плохой игре.
— Я подумаю, но только при одном условии. Узнай, где живет некий Роналдо, вышибала из ночного клуба «Контрреволюция». Фамилию не знаю. Он служит в агентстве «Часовой», у него на форме такой же золотой шлем, как у тебя. — Я тычу пальцем в беджик с именем «Элайас».
— Попробую, — отвечает Бенуа.
Мы подъезжаем к сегодняшнему месту его работы. Ему предстоит охранять небольшой заводик, на котором спиртное разливают в бутылки. Администрация «Часового» любит переводить охранников с места на место, чтобы ни один не успел присмотреться и продать ценные сведения мелким бандитам вроде Д’Найса. Который, в свою очередь, наверняка толкнет полученную информацию банде вооруженных грабителей.
— Мне вообще не обязательно сегодня работать, — говорит Бенуа, не вылезая из машины. — Один день они как-нибудь обойдутся и без охранника.
— Из-за тебя может пострадать Элайас, — напоминаю я, не снимая рук с руля. Так легче противиться искушению прикоснуться к нему.
— По крайней мере, возьми мой телефон.
— Ничего со мной не случится. Буду держаться подальше от канализации и малолетних наркоманов с заточками…
Бенуа явно страдает.
— Пока, шери! — говорит он, склоняется ко мне и быстро целует в щеку.
И только доехав до элитного поселка Мэйфилдз с полем для гольфа, я понимаю, что он, воспользовавшись случаем, сунул свой мобильник мне в бардачок… Вот хитрюга!
К сожалению, из моей машины до сих пор не выветрился аромат канализации. Я вхожу к миссис Лутули, распространяя вокруг себя такое амбре, что она невольно вздрагивает. Но миссис Лутули — женщина вежливая; она молча заваривает мне крепкий чай и, не спрашивая, доливает молока и кладет сахар. Пока я пью чай, она что-то ищет наверху.
Минут через десять она возвращается с обувной коробкой. Надевает очки и по одной вынимает фотографии.
— Что именно вы ищете?
— Скажу, когда увижу. Можно? — Я высыпаю содержимое на рабочий стол и перебираю снимки. Большинство из них давно остыли.
Наконец-то… Хватаю снимок, переворачиваю его. На снимке мужчина и женщина в день свадьбы — родители Сонг и С’бу. Молодожены щурятся на солнце у подножия лестницы, которая, скорее всего, ведет к ратуше или небольшой, скромной церкви. Жених в белом костюме с большими лацканами, невеста неуклюже держит букет розовых роз и космей. Чувствую слабую связь. Выцветшую, хрупкую, ее трудно рассмотреть на свету. Правда, с фотографиями я никогда не работала, если только фотография не была потерянной вещью, которую меня просили найти. Мне и в голову не приходило отыскивать по фотографии людей. В голове мелькает, как вспышка: Всемирный торговый центр… Нелепость какая-то!
— Как несправедливо, — качает головой миссис Лутули. — Они так рано осиротели!
— Можно мне взять ее на время?
— Не знаю, сохранились ли у меня негативы… — нерешительно возражает миссис Лутули.
Но я уже на пороге, я начинаю разматывать тонкую нить, как Тезей. Будем надеяться, на том конце клубка — не Минотавр.
И все же лучше бы я наткнулась на Минотавра. Потому что я не нахожу ничего. Езжу кругами, пытаясь поймать призрачные нити, которые выцветают, как нечеткие радиосигналы. Звонит телефон Бенуа. Это безнадежно! Сонгвеза сейчас где угодно. Может быть, пьет мокачино в кафе «Паркхерст», а может, сидит в каком-нибудь подвале в Крюгерсдорпе, привязанная к стулу. Вот бы подобраться к ней поближе! Тогда мне, возможно, и удалось бы распутать весь клубок. Но с чего начать, черт побери? Я смотрю на телефон Бенуа; он непрерывно исполняет гангста-рэп. Судя по надписи на дисплее, звонок с закрытого номера. Я дожидаюсь, пока включится автоответчик, но телефон все звонит — настойчиво, отвлекая меня. Я пропускаю указатель и въезжаю в тупик. Решаю все-таки ответить, даже если ему звонит женушка из Бурунди. Все лучше, чем слушать надоедливый речитатив.
— Алло! — говорю я, прижимая телефон к уху плечом и разворачивая машину. Обожаю полицейские развороты!
— Точного адреса достать не удалось, — говорит Бенуа. — Но могу сказать, что он живет в Хиллброу.
— Ты даже не представляешь, как это сейчас важно для меня, — отвечаю я, выруливая назад, на шоссе.
— Даже если его адрес для меня узнал Д’Найс? — спрашивает он.
— Мне все равно, от кого ты узнал его адрес, милый.
— Ладно, хорошо. Потому что Д’Найс требует у тебя двести рандов за информацию.

Последние слова притупляют мою радость, но ненамного, потому что чем ближе я к центру города, тем явственнее понимаю, что, наконец, на правильном пути. Тонкая нить утолщается; она по-прежнему хрупкая, но теперь в самом деле куда-то ведет, а не заставляет ездить по кругу.
Наконец, я вижу цель своего путешествия и ахаю, как будто меня ударили под дых. Не Всемирный торговый центр, а «Хай-Пойнт». Нить от свадебной фотографии ведет прямо сюда. Башни «Хай-Пойнта» так близко от моего дома, что я должна была бы обнаружить их раньше, если бы потрудилась задрать голову и всерьез отнеслась к своему наркотическому бреду.
Место для парковки находится в нескольких кварталах. Учитывая состояние «капри», охранник требует с меня двойную плату. Получив деньги, говорит:
— Хайибо, сиси. Спасибо, сестра.
— Главное, позаботься, чтобы она была на месте, когда я вернусь! — говорю я и иду к двум башням престижного жилого комплекса.
Если Хиллброу когда-то считался венцом Йоханнесбурга, то «Хай-Пойнт» — настоящая жемчужина посередине венца. В двух башнях разместились и небольшие квартирки для холостяков, и роскошные апартаменты для молодых амбициозных профессионалов, и жилье для больших семей.
Вход в жилые секции — прямо посередине торгового центра под открытым небом. Здесь есть все, что надо: и магазины одежды, и закусочные. Можно заказать еду на дом. Тротуары такие чистые, что с них можно есть, а владельцы магазинов радушны, но не назойливы. Здесь спокойно и безмятежно — почти как в богатом пригороде за высоким забором. Вскоре я догадываюсь, в чем дело. Торговый центр охраняют бритоголовые крепыши, похожие на бульдогов. Они в бронежилетах; у каждого баллончик со слезоточивым газом.
Образцовая организация охраны порядка! Здесь не дают разгореться искрам недовольства — их сразу затаптывают. Большой плакат извещает, что здесь запрещено слоняться без дела, мусорить, попрошайничать. Впрочем, одетые по последней моде «посредники» на углу, видимо, обладают дипломатической неприкосновенностью — как и бездомные, которые ночуют через дорогу в старых спальных мешках. Пусть делают что угодно, только подальше от «Хай-Пойнта».
Я захожу в торговый центр, поднимаюсь по эскалатору и сразу вижу вход в жилую секцию. Двойные двери, которые открываются только карточкой-ключом. Между дверями, в тамбуре, будка охраны. Я решаю попытать счастья.
— Здрасте, я пришла в шестьсот двенадцатую, — говорю я, с ходу придумывая номер.
— Будьте добры, имя? — Скучающий охранник немного оживляется. Он как будто другой породы, чем юнцы внизу.
— Зинзи Декабрь.
— Извини, сестра. В моих списках нет никакой Зинзи Декабрь.
— Прошу прощения… Зинзи Декабрь — это я! — Я решаю выстрелить наугад. — Я пришла в гости к Роналдо.
— К какому Роналдо?
— Из шестьсот двенадцатой квартиры.
— Вы не назвали его фамилию.
— Забыла!
— Тогда позвоните ему. Пусть спустится за вами.
— Эфирное время закончилось, — театрально вздыхаю я.
Охранник пожимает плечами и закрывается от меня газетой. Я вижу заголовок: «Еще больше рабочих мест спустили в унитаз!» Убийца Медведя даже не попал на первую полосу.
— Позвоню из автомата, — говорю я и спускаюсь вниз.
Я брожу по торговому центру, высматривая черный ход или пожарную лестницу. Вскоре я натыкаюсь на одного из молодых бульдогов. Подхожу к нему с деловым видом — пусть не думает, будто я слоняюсь без дела.
— Извините, вы можете мне помочь?
Парень поворачивается ко мне. Он — весь внимание. Ему, должно быть, лет девятнадцать, не больше; его голубые глаза горят щенячьим рвением. Если бы он был настоящим щенком, он бы сейчас завилял хвостом или ткнулся в меня носом.
Я взвешиваю все за и против и решаю пока не давать ему старую визитку, где написано, что я — журналист.
— Я ищу пропавшую девушку.
— Ошиблись корпусом, мадам. В нашем комплексе ничего подобного не бывает… Попробуйте поискать ее напротив. Спросите вон тех. — Он сухо кивает в сторону «посредников» на углу. — Уж вы мне поверьте, через их руки проходит множество пропавших девушек.
— Не сомневаюсь. Но девушка, которая нужна мне, находится именно в этом здании. Я точно знаю, и мне обязательно нужно туда попасть!
— Вы из полиции?
— Нет, я… вроде как… частный сыщик. Ищу потерянные вещи. И людей тоже. Правда, чаще приходится разыскивать все-таки вещи.
Поняв, что ему светит реальное дело, парень светлеет лицом.
— Если вы не против, сейчас я все для вас выясню! — Он бормочет что-то неразборчивое в рацию, которая висит у него на плече рядом с газовым баллончиком.
Я вежливо отворачиваюсь и наблюдаю за жуликами на углу. Надеюсь, Сонг все-таки в «Хай-Пойнте», а не в мрачной облупившейся бетонной коробке напротив, где все окна, несмотря на утро, занавешены. Большинству «посредников» лень хоть как-то камуфлировать свой род занятий. Одного они не говорят прямо: что толкают девушек к проституции. Они предлагают устроить их секретаршами или продавщицами, сулят очень высокую зарплату. Некоторые дурочки клюют. Людям так хочется поверить в хорошее! За наивность приходится дорого расплачиваться. Как только девушка попадает к ним в лапы, ее насилуют всей бандой, избивают, сажают на иглу и выталкивают на панель.
— Йа, у нас все чисто, — говорит охранник, поворачиваясь ко мне. — Давайте сходим вместе. Одна просьба: никаких скандалов. Ни к чему расстраивать жильцов. У нас хороший квартал, — сурово добавляет он.
— Никаких проблем! — отвечаю я.
Мы снова поднимаемся по эскалатору и подходим к охраннику в будке. Он даже не отрывается от своей газеты.
— Вы, случайно, не знаете здешнего жильца по имени Роналдо? Очень здоровый тип. Работает вышибалой в ночном клубе.
— Нет. Извините! Правда, у нас здесь более тысячи двухсот жильцов. Иногда и больше… Некоторые приглашают к себе на ночь гостей, хотя правилами это запрещено. За такое можно и квартиры лишиться… Извините, лифт не работает, придется подниматься пешком. А все жильцы хулиганят. У нас часто отключают воду. Люди включают краны, вода не идет, и они забывают, что кран открыт; когда воду дают, начинается потоп. Последний раз вода попала в шахту лифта. Ремонт обойдется в миллион!
— А как же те, кто живет на двадцать шестом этаже?
— Ходят пешком. Даже с сумками и детскими колясками. Правда, мы дали им послабление. Пока лифт не починят, разрешили выбрасывать мусор из окон. Мы нанимаем бригаду уборщиков. Свинство, конечно, но ведь и жильцов понять можно… На каком этаже ваша девушка?
— Пока не знаю.
— Что ж, надеюсь, вы в хорошей форме, — говорит он, открывая дверь на унылую бетонную лестницу. — Я поднимаюсь по этой лестнице раз восемь или десять на дню. Бывает, кто-то из жильцов напивается и буянит. Или старушка не может отпереть дверь… Мы и охраняем, и занимаемся эксплуатацией здания. Кстати, кое-что похожее у нас недавно уже было.
— Похожее на что?
— На вашу пропавшую девушку. Один жилец изнасиловал женщину. Мы знали, в какой квартире он живет, и караулили его снаружи. Стояли и ждали вместе с жертвой… Он вышел через два дня, и мы тут же надели на него наручники!
Парень вынужден посторониться и пропустить пожилого мужчину, который тащит два раздутых и мятых клетчатых пакета. На этажах нет цифр, но, по моим подсчетам, мы поднялись на семнадцать или восемнадцать этажей, когда Ленивец вдруг крепко вцепляется мне в плечо.
— Знаю, приятель! — Я чувствую, как нить тянет, дергает, словно нетерпеливый малыш.
И вдруг дверь у нас над головами распахивается настежь, на лестницу выбегает девушка и налетает на охранника. Она пытается пробежать мимо, но он держит ее крепко.
— Стоп, стоп, стоп, — говорит он. — С тобой все в порядке?
— Отпусти, козел!
Оказывается, я ошибалась. Сонгвеза — вовсе не кукла Барби в стиле готик-панк. Она предпочитает стиль восьмидесятых. Гардероб у нее более пестрый, и густо накрашенные глаза. Я сразу понимаю, что легко с ней не будет.
— Сонг Радебе?
Вопрос излишен: она выглядит точно как на фото из журналов. Может быть, грива косичек чуть грязнее. Она завязала их сзади ярко-лиловой лентой; на ногах — лиловые же ковбойские сапожки из змеиной кожи. Она видит меня — точнее, Ленивца — и изумленно вытаращивает глаза:
— Офигеть!
Неожиданно Сонг вырывается и несется наверх, перескакивая через три ступеньки.
С лестницы мы попадаем в залитый солнцем коридор. Сонг оказывается в засаде. С одной стороны за ней гонимся мы, с другой ее поджидают Марабу и Мальтиец. За их спинами я вижу приоткрытую дверь в квартиру номер девятнадцать ноль четыре.
— Так, ребята, — говорит охранник, держа руку на газовом баллончике, — давайте разберемся!
— Смотрите, кто к нам пожаловал! — Мальтиец насмешливо улыбается.
— Вы опоздали, — говорит Марабу. — И не отвечаете на телефонные звонки.
— Что вы здесь делаете?
— Ах, дорогуша, надо почаще проверять свой автоответчик! Ваши услуги больше не требуются. Мы нашли ее самостоятельно.
— У меня украли телефон.
— Как непрофессионально. — Мальтиец неодобрительно цокает языком.

Сонг переводит взгляд с них на меня и обратно. Потом приседает, зажимает уши руками и кричит — так громко, что ее, наверное, слышно в Кейптауне. Не знаю, как она поет, но, видимо, голос ей ставили не зря. Не вынеся ее мелодичного визга, Пудель разражается истерическим лаем.
Охранник выхватывает из кобуры газовый баллончик.
— Ладно, я не шучу. Что здесь происходит, черт побери?
— Не давайте им меня забрать! — всхлипывая, отвечает Сонг. Она бросается к нему, падает, цепляется за его ноги.
Чуть дальше по коридору приоткрывается дверь в квартиру девятнадцать десять.
Охранник кричит:
— Закройте дверь! Занимайтесь своими делами!
— Вам бы тоже не мешало, — шипит Марабу.
— Они пытаются меня похитить! — вопит Сонг, стоя на коленях. Она хватает охранника за пояс, смотрит на него снизу вверх огромными подведенными глазами.
— Она уже неделю не принимала лекарства. — Мальтиец медленно расстегивает блейзер, демонстрируя охраннику, что у него нет оружия. — Она бредит!
— Подождите… Погодите минуту! — беспокоится охранник.
— У меня письмо от ее врача. — Мальтиец лезет во внутренний карман пиджака и достает лист бумаги. Медленно разворачивает. Я вижу название реабилитационной клиники: «Гавань».
— Погодите! Давайте все сначала. Кто вы такие?
— Вот письмо из клиники, в которой она проходила курс лечения. У нее параноидальный психоз. Ее ищут уже несколько дней. Мы приехали, чтобы отвезти ее домой.
— Они врут! Пожалуйста… не слушайте их! — плачет Сонг.
Мальтиец протягивает охраннику письмо. Но когда охранник тянется за ним, Сонг хватает его баллончик, вытаскивает из кобуры и брызгает ему в лицо. Тот сгибается пополам, кашляя, растирая кулаками глаза.
Ленивец громко причитает: частицы газа долетают и до нас. У меня слезятся глаза, течет из носа. Внутренности жжет, и все же я успеваю схватить Сонг за тонкую руку и развернуть к себе лицом. Крутанувшись, она с размаху ударяется спиной об окно. Я с ужасом жду, что стекло разобьется и девочка упадет с девятнадцатого этажа. Но стекло выдерживает.
— Ай! Сволочь! — кричит она.
— Успокойся. Тебя никто не обидит, — говорю я.
— Ты что, шутишь? Ты только что меня чуть не убила! Пошла ты! — Сонг пытается лягнуть меня каблуком, но я уже убрала ногу из пределов ее досягаемости.
Охранник стоит на коленях на полу, закрыв рукой глаза, и нащупывает рацию: сейчас вызовет подкрепление. Марабу и Мальтиец в оцепенении наблюдают за ним.
— Может, поможете?
— О нет! Отрабатывайте свой гонорар, — говорит Марабу. Ее Аистиха запрокидывает голову и издает жуткие глотательные звуки. Неужели Птица так хохочет?
Сонг дерется и вырывается, как будто у нее эпилептический припадок. Когда она дергает головой, чтобы затылком ударить меня в нос, я хватаю ее за волосы, удерживаю голову и, заломив руки за спиной, толкаю вперед. Так приходится спускаться почти все девятнадцать этажей; она всю дорогу вырывается и ругается. Охранник с трудом тащится сзади, ощупывая одной рукой стену, чтобы не упасть. Я пытаюсь негромко заговорить с ней, чтобы не слышали Мальтиец и Марабу.
— Почему ты сбежала?
— Пошла ты!
— Из-за Оди?
— Из-за кого же еще?!
— Я стараюсь тебе помочь, маленькая паршивка!
— Тем, что возвращаешь меня ему? Тоже мне помощь!
— А сама-то чем здесь занималась? Играла в «дочки-матери» со своим дружком-вышибалой?
— Он мне не дружок, и это не его квартира. Ро живет на три этажа ниже. Квартира моя! Я за нее заплатила! — В подкрепление своих слов она добавляет:
— Из собственных денег! Заработанных!
Я пробую зайти с другой стороны:
— Миссис Лутули очень волнуется. Она не знает, где ты…
Сонг умолкает, но только на миг.
— Мне очень жаль, — театральным шепотом произносит она. — Знаете, они хотят меня убить!
— Вполне их понимаю. Сейчас я бы и сама с удовольствием тебя убила.
— Ты поинтересуйся, что случилось с Джабу!
— Кто такой Джабу?
— А ты спроси. Выясни, где он сейчас! — Она так громко выкрикивает имя, что оно эхом несется по всей лестнице. — Джабу-у-у-у-у Нкута! — Она косится на меня огромными глазами. — Спроси, спроси!
Внизу нас уже поджидает полицейская машина; вокруг нее собралась небольшая толпа охранников «Хай-Пойнта». Бульдогообразные молодые люди неодобрительно наблюдают за происходящим. Их командир, мужчина постарше, с продубленным солнцем лицом в рубцах от прыщей, промывает моему охраннику лицо молоком, чтобы нейтрализовать действие слезоточивого газа.
Марабу заталкивает Сонгвезу в «мерседес», стоящий напротив, и блокирует дверцы. Мальтиец подходит поговорить с полицейским. Он протягивает письмо из «Гавани», которое должно все разъяснить. В сложенном письме я мельком замечаю несколько сторандовых купюр.
— Итак, кто такой Джабу? — спрашиваю я Марабу, изображая невинность.
— Джабу? Ужасный мальчишка, с которым Сонг познакомилась в клинике. Он украл у нее деньги, разбил ей сердце и слинял.
— Просто взял и исчез?
— Может, вернулся к родителям. Откуда я знаю? Я его не искала.
— Она всегда такая?
— У нее гормональный дисбаланс. Или маниакально-депрессивный психоз. Все равно, как ни называть… Ей нужно регулярно принимать лекарства.
— Как же вы ее нашли?
— Она позвонила подружке. Подружка перезвонила нам. Не волнуйтесь, вам все равно заплатят, главное — держите язык за зубами! — Марабу окидывает меня цепким взглядом. — Не пиши ни о чем в своем блоге! — Аистиха снова издает жуткие глотательные звуки. Какой еще блог? Понятия не имею, о чем она говорит.
— Когда я получу деньги?
— Ох… Сейчас мы очень спешим. Вы получите свой гонорар в течение нескольких дней. Насколько я понимаю, вы предпочитаете наличные?
— Завтра я сама приеду к Оди за гонораром. Заодно хотелось бы проверить, как дела у Сонгвезы.
— Какая заботливость! Очень трогательно, — равнодушно отвечает Марабу.
Я снова пересматриваю ее потерянные вещи. Сейчас все детали странно четкие. Может быть, все дело в самой Амире или в близости к ней. Перчатки и книга по-прежнему привязаны к ней тонкими нитями, а пистолет исчез.
— Вижу, вы нашли свою пушку, — говорю я.
— Что? — Марабу резко разворачивается ко мне. Ее Птица щелкает клювом.
— «Вектор».
— Ах да! Одна из моих «потерь»? Да, я нашла его, спасибо.
— Он зарегистрирован? — Я кошусь на полицейских.
— Если бы вы знали, через что мне пришлось пройти, то ничему бы не удивлялись. Мне просто необходимо оружие для самозащиты.
— Сейчас я как раз об этом думаю… Вспоминаю ваш рассказ про сардин в бочке…
— И что?
— Мне показалось, вы не из тех, кто согласится путешествовать в бочке с сардинами… Вы больше похожи на акулу. Признайтесь, Амира, вы в самом деле приехали сюда в контейнере? А может, вы находились снаружи и отвечали за поставку?
— А вот мне показалось, что вы — полная дура и мысли у вас дурацкие! — Марабу тычет в мою сторону длинным пальцем и быстро идет к машине. Я смотрю вслед мерсу. Он уезжает в сторону пригородов.
Меня акула пока не поймала.

Глава 25

У дома меня встречают свистом и улюлюканьем. На крыльце «Элизиума», как всегда, ошиваются Д’Найс и его идиоты дружки. Все уже изрядно набрались.
— Эй, Зи-Зи! — орет Д’Найс. — Покатайся на мне задом наперед! Устроим родео в постели? — Он покачивает бедрами и изображает, будто накидывает на меня лассо.
— Тебе надо поскорее найти работу, Д’Найс. От пива у тебя мозги разжижаются.
— А у меня уже есть работа. Ты смотришь на нового Элайаса! Первая смена во вторник!
Поднявшись к себе, я вижу на своей двери компьютерную распечатку, которая объясняет нахальство Д’Найса и странное замечание Марабу про блог. Вот он, блог журнала «Мах»: в нем публикуется отрывок из будущей статьи (полная версия в майском выпуске) под названием: «Легко ли быть с Зоо?»
Есть и фотографии.
Некоторые из них четырехлетней давности. Весьма откровенные… Он клялся, что удалил их!
Несколько штук сняты пару дней назад. Страстный поцелуй на фоне мрачной серой стены. Танцы в баре «Бико». Я задумчиво сижу на заднем сиденье машины; в стекле отражаются огни большого города. Не помню, когда Дейв сделал тот снимок.
Но даже не снимки в стиле ню самое плохое. Хуже всего — текст.
Статья — смесь правды и выдумки. Джо подробно вспоминает, в каких позах мы с ним занимались сексом. Включая и родео… Да, это было. Остальное он досочинил. Он врет, что Ленивец дрожит и воет, когда я кончаю, потому что нас с ним объединяет внутренняя связь. Врет, что мы продолжаем наши отношения, и врет, что ему не по себе от близости Ленивца… Наши теперешние отношения он назвал «псевдоскотоложеством втроем». И даже «групповухой», потому что нас в постели даже не трое, а четверо. Над нами нависает тень моего греха.
Далее он вспоминает, как мама учила его держаться подальше от плохих девочек, но (он надеется, что читатели простят ему сентиментальность) когда-то он меня любил!
— Ах ты, мерзкий, грязный ублюдок! — Я с силой лягаю дверь, оставляя в ней видимый отпечаток. Краска трескается.
Из своей квартиры высовывается миссис Хан:
— Что случилось, дорогая?
— Все замечательно! — рычу я и бегу наверх, в квартиру Бенуа. Сейчас он уже должен быть дома. Мне очень не хочется, чтобы он читал этот пасквиль, но, скорее всего, Д’Найс специально распечатал для него лишнюю копию.
Бенуа сидит посреди комнаты на полу и разбирает скудные запасы одежды. Перед ним просевший никотиново-желтый диван, который они с Эммануилом тащили на себе из самого Парктауна, когда увидели, что его выкинули на улицу.
Молодой руандиец замечает меня первым. Он заклеивает многочисленные мятые картонные коробки, взятые в супермаркете. В коробках — все имущество Бенуа, все, чем он владеет на этом свете. Может, мне тоже залезть в коробку, заклеить ее сверху и ждать его возвращения?
— Бенуа! — встревоженно говорит Эммануил. Судя по его тону, все изменилось бесповоротно.
Бенуа поднимает голову, секунду смотрит на меня и, не произнеся ни звука, возвращается к своему занятию. Лицо у него мятое, как старый ковер. У Мангуста глазки злобные — уже забыл про наше с ним вчерашнее ночное единение.
— Все это вранье! — говорю я и гневно добавляю: — Эммануил, ты не можешь на время уйти?
Эммануил нерешительно смотрит на Бенуа; тот никак не реагирует. Бенуа продолжает складывать и скатывать футболки. Эммануил ставит на пол рулон клейкой ленты и бочком выходит мимо меня. Он всегда меня побаивался.
— Извини, — говорит он, как будто он на похоронах, и сжимает мне плечо.
Свернув очередную футболку, Бенуа аккуратно складывает ее в одну из проклятых клетчатых сумок. Я опускаюсь на колени рядом с ним.
— Пожалуйста, обойдись без этих жутких сумок! Я могу одолжить тебе рюкзак.
Он пропускает мои слова мимо ушей.
— Спасибо за телефон. И за подсказку. Я нашла ее. Без тебя у меня ничего бы не получилось. Завтра получу наличные. Могу заплатить за фальшивые документы, купить тебе билет на самолет.
— Мне не нужны твои деньги, — говорит он, снова раскатывая все скатанные футболки и начиная снова скатывать их.
— Послушай, да в чем дело? Да, мы с Джованни действительно встречались сто лет назад. Остальное он выдумал. Ведь с первых слов понятно, что он врет! Достаточно прочесть, как Ленивец кончает вместе со мной…
— Ах, ты вот про что? — говорит Бенуа. — Зинзи, это меня как раз не волнует.
— Куда ты сейчас?
— В Центральную методистскую церковь. Перекантуюсь там на пару дней до отъезда.
— Да там приходится отвоевывать себе место на бетонном полу, на лестничной ступеньке! Бенуа, прошу тебя, не ходи туда! Если тебе некуда больше податься, живи у меня. Я даже не попытаюсь заняться с тобой сексом.
— Не думаю, что это хорошая мысль.
— Просто невероятно! Какой-то подонок гнусно оклеветал меня, и ты ему поверил! Еще два часа назад между нами все было хорошо, и вот вам! Из-за какой-то поганой древней истории! — Ленивец что-то утешительно шуршит и шепчет мне на ухо. Он терпеть не может, когда я кричу.
— Он тут ни при чем. — Бенуа ставит сумку на диван и поворачивается ко мне лицом. — Все дело в тебе, Зинзи. Я влез в твой компьютер. Мне нужно было послать электронное письмо Мишель… Сотруднице миссии, — поясняет он, видя, что я не понимаю.
— А-а-а… — Я тяжело опускаюсь на диван рядом с его сумкой.
— Я увидел шаблоны писем, которые ты рассылаешь… Я их не искал. Просто в твоем почтовом ящике скопилась целая куча входящих… Ответы на твои послания!
— Ну и что? Знал бы ты, как я живу…
— Знала бы ты, как живут люди, которых ты обворовываешь!
— Бенуа, я никого не обворовываю. Я только сочиняю шаблоны. Думаешь, легко прожить на гроши, которые платят за то, что я нахожу чьи-то потерянные ключи или документы? У меня громадные долги! — Я сама понимаю, что мои доводы звучат по-детски жалко и неубедительно.
— У всех нас громадные долги! — Бенуа впервые повышает голос и обводит рукой комнату. — У всех!
— Мои долги не только моральные, но и вполне материальные!
— Не знал, что ты такая эгоистка.
— Я наркоманка! Положение обязывает. Извини, что я не такая идеальная, как твоя женушка! Ради твоего блага надеюсь, что она и осталась такой же идеальной, какой ты ее запомнил! Что у нее нет собственного зверя. Пять лет — долгий срок, Бенуа! Ты ничего о ней не знаешь! Может, она вообще не захочет тебя видеть!
— Я получил от нее письмо.
— А я рассылаю целые кучи писем, в которых обещаю людям сказочное богатство! Откуда ты знаешь? Может, ты тоже лоханулся и готов пойти на все ради исполнения своей мечты?
— Я ничего не знаю. Просто должен поехать туда и посмотреть на них… Вдруг у нас что-то и получится.
— Ну и замечательно! Ну и отлично! Живи своей жизнью! Почему тебя так волнуют идиоты, которые сами выкладывают свои денежки?

Бенуа садится рядом со мной; диван угрожающе скрипит.
— Знаешь, когда-то я знал мальчика, очень похожего на Фелипе из письма твоей Элории. Того, которому выстрелили в спину…
— Я не знала. Да и откуда я могла знать? Я ведь не нарочно, Бенуа. Не хотела тебя ранить…
— Значит, и твои письма не для того, чтобы ранить людей? Зинзи, тебе на всех наплевать!
— Ничего подобного! Если бы мне было на всех наплевать, разве я бы согласилась искать пропавшую девушку? Кстати, моя последняя работа куда опаснее «нигерийских писем». Может, я и согласилась на нее только ради того, чтобы расквитаться с долгами и больше не сочинять душещипательных историй! И вообще, тебе-то что за дело?
— Фелипе застрелил я.
— Что?!
— Мы ходили ночевать в церковь — малыши и мы, подростки. Мы заботились о младших. Мне тогда было девятнадцать. Считалось, что у нас безопасно. А потом за нами пришли. Нас взяла в плен «Армия сопротивления Всевышнего». Еще до теперешних конфликтов их отряды переходили границу из Уганды. А может, на нас напала какая-нибудь отколовшаяся банда — не знаю. Они ворвались в церковь. Прикладами разбили головы малышам, которые еще не умели ходить. Убили всех, кто сопротивлялся. А остальных увели с собой в лес. Мы чуть не сошли с ума. Нас специально пугали мути.  Травили наркотиками. Насиловали. Заставляли убивать друг друга. Его, конечно, звали не Фелипе. Но он был моим другом. И я застрелил его, потому что мне велели выбирать.
— Боже!
Бенуа натянуто улыбается:
— Нзамбе аза на замба те. В лесу Бога нет. Может быть, Он в то время заботился о победе нашей сборной. А может, Его волновало, что подростки рано начинают половую жизнь… Мне кажется, молодежь очень Его заботит.
— Я ничего не знала!
— Потому что не хотела знать. Ты так устроена, Зинзи. Не задаешь лишних вопросов. Расслабься, я бы все равно тебе не сказал. Я даже жене не сказал, когда мы поженились. Потом меня направили в специальный лагерь для детей — бывших солдат. Там нас пытались научить снова стать людьми… — Губы у него кривятся в жалкой гримасе, совсем не похожей на улыбку.
— Ты тогда получил Мангуста?
— Это было в девяносто пятом. Еще до машави. Но он ждал меня. Он ждал меня одиннадцать лет! Мы ехали на похороны отца Селви. Мы знали, что ехать опасно, но все же поехали: как-никак это отец. Надо было хотя бы детей с собой не брать. По дороге на нас напали боевики ДФОР. Я стал отбиваться. Убил двоих. Вот почему они меня подожгли.
— ДФОР? — У меня кружится голова. Как будто, если он расшифрует аббревиатуру, я что-нибудь пойму.
— Демократический фронт освобождения Руанды. Я думал, с войной давно покончено. Много лет я вел совсем другую жизнь. Познакомился с Селви. У нас появились дети. Я поступил в университет. Но война в Конго — как зверь. От нее не уйдешь, не скроешься! — Он проводит ладонью по шрамам на шее.
— А что сейчас?
— Сейчас я от всей души надеюсь, что больше не попаду на войну. И обязательно расскажу все жене. Теперь ты поняла, почему я не хочу брать у тебя деньги?

У меня в груди распускается ядовитый цветок; он выплевывает жгучие семена. Наверное, примерно то же самое сейчас испытывают мистер и миссис Барбер. Они, наверное, уже догадались, что полученные ими акции на предъявителя — фальшивка.
Так умирает надежда.

Часть вторая

Глава 26

Желтый свет скользит по моей подушке, как нож — да, сравнение с ножом тут вполне уместно. Яркий луч заползает в голову через глаза, несмотря на сомкнутые веки. Мне кажется, что крот роет ходы у меня в черепе. Рядом со мной кто-то лежит — по-моему, мужского пола, но по затылку судить трудно. Мои догадки основаны на рыжеватых кудряшках и обрывках прошлой ночи, которые начинают мелькать в голове.

Мужчина-танк в красно-черном смокинге за бархатным канатом… Это не «Мак»… В «Маке» я бы не смогла так нажраться. 
— Ро сегодня выходной? 
— Ему что-нибудь передать? 
— Передайте номер моего телефона. 
— Детка, свой телефончик можешь оставить мне. 

— Вали отсюда! — Я толкаю и дергаю кудрявое существо за лодыжку. Существо падает с кровати на пол.

— Это нечто особенное,  — говорит дилер с кукольным личиком, насыпая еще одну дорожку порошка прямо на приборную панель своего автомобиля. Строго говоря, дилер не обязан употреблять вместе с клиентом; просто я умею убеждать. 
Внутри у меня все горит, как будто я нанюхалась спида, смешанного с крысиным ядом. Он уверяет, что его порошок вставляет по-настоящему. Ленивец жалко хнычет. Потом в моей голове вспыхивает яркий свет, как будто там витрина, украшенная к Рождеству, и сердце готово выскочить из груди, и мир вокруг медленно вращается, как в замедленной съемке. 

— Какого черта? — Дилер с кукольным личиком хватает простыню и оборачивается ею.

В одной арке витрины медленно вращается девушка с питоном-альбиносом; она засовывает его голову себе между ног и вращает бедрами. То ли все уже под кайфом, то ли так действует ее шави, но толпа на танцполе просто сходит с ума от вожделения. 

На его обмякшем члене висит использованный презерватив.

— Фирменный!  — говорит дилер с кукольным личиком в туалете, насыпая еще одну дорожку.  — Импорт! Прямые поставки из-за границы. 
— Одиозный Оди!  — хихикаю я. 
Дилер с кукольным личиком шипит на меня, а почему — не знаю. То ли боится, что нас засекут, то ли ему не понравилось, что я заговорила об Оди. 

— Все было замечательно. Ты был великолепен. А теперь мотай из моего дома!

На сцене певица из Мали; она что-то воркует в микрофон. Тоже импорт — или прямая поставка из-за границы… 

— И все-таки мы с тобой не насовсем расстаемся, — говорит дилер с кукольным личиком, натягивая камуфляжные штаны прямо поверх презерватива. — Верно?

Последнюю тысячу рандов я даю на чай студенту, который занимается морской биологией: 
— Купи себе океанариум, детка! 

— Смотри, чтобы на обратном пути тебя не ограбили и не убили! — рычу я.
Дилер хлопает дверью.

Несмотря на очевидность происходящего, я решаю сходить в аптеку за таблетками от похмелья. Может, на всякий случай укольчик антибиотика? Ленивец со мной не разговаривает. Он нахохлился на своей жердочке в «шкафу». Я хочу его вытащить, но он неожиданно царапает мне щеку. Так и знала!
Срываю постельное белье, комкаю и выкидываю в окно. Простыни приземляются на ветках деревьев и висят там, как привидения. Их колышет ветром. Белая простыня — мой личный персональный белый флаг.
По-моему, со мной такое уже случалось. Я с размаху шмякнулась на самое дно.

Глава 27

Ощущение неизбежности… Грязное помещение при церкви; над входом обшарпанная вывеска: «Новая надежда». Грязные мужчины и женщины с грязными животными заунывно повествуют о своей грязной жизни, в том числе и я. Предполагается, что так легче осмыслить относительность происходящего. Ужасы, которые происходят с другими, помогают тебе пережить собственные страдания. На самом деле все рассказы ужасно однообразны… Есть столько способов испортить себе жизнь! За первые двадцать минут мы успеваем рассказать почти обо всех.
Позже к нам присоединяется группа богачей из «Гавани», но между нами нет почти никакой разницы. Мелочи несущественны. И все же мне лучше оттого, что я нашла в себе силы прийти сюда. Могла бы податься в «Феникс», «Новые начала» и даже к «Анонимным наркоманам», но на опыте убедилась в том, что программа «Новой надежды» действует. Общие принципы примерно те же, что и везде, только удобств поменьше и кормят похуже.
Нам раздают черствые сэндвичи в пластиковой упаковке. На ней написано, что продукты — дар «Кулинарии Китча», все ингредиенты «органического происхождения и прошли сертификацию». Я бы, конечно, предпочла есть не одноразовыми, а нормальными столовыми приборами, но, в конце концов, какая разница? Завсегдатаи «Новой надежды», где тоже принята программа «Двенадцать шагов», не такие рафинированные, как пациенты «Гавани».
Ко мне подсаживается симпатичная чернокожая девушка, которая пришла с группой богачей из «Гавани».
— Эй, Пушистик! По-моему, я тебя знаю!
Ленивец тянет лапы, просится к ней на руки; она берет его и прижимает к себе.
— Ты ведь Найсенья, да? — вспоминаю я, узнав словоохотливую девицу из «Гавани». — Если хочешь, подержи его. Сейчас он не очень мной доволен.
— Поэтому ты и пришла сюда?
— А ты?
— Я привезла своих… Я водитель. — Она кивком указывает на молодых и богатых пациентов «Гавани». Они только начинают понимать, что значит скатиться на самое дно. — Мы приезжаем сюда каждое воскресенье.
— Угадай, почему я снова стала пассажиркой… Помнишь, ты сама мне говорила о турникете?
— Свободной воли не существует, — кивает она, откусывая кусок черствого хлеба с копченой говядиной. Она предлагает свой бутерброд Ленивцу.
— Он питается только листьями.
— Извини, листьев не захватила. Если бы знала, припрятала бы для тебя кое-что, красавчик.
— Слушай, а Сонгвеза когда-нибудь приезжала сюда с тобой?
— О да! Сонг у нас часто зависала. Постоянная клиентка! Просто поразительно! Красивая, молодая… Мне кажется, она так расслабляется — опускается на дно.
— У меня сложилось такое же впечатление.
— Здесь, кстати, она и познакомилась со своим поэтом.
— Ты, случайно, не Джабу имеешь в виду?
— Вижу, ты уже знакома с печальным романом Сонг и Джабу.
— Он прислал ей эсэмэску, что бросает ее.
— Просто свинство! Но они трудно монтировались. Она — звезда, знаменитость. А что ждало его? Очередь за бесплатным супом! Его мать работала поденщицей; они из Береи, тоже не самый крутой район. Когда он очухивался настолько, чтобы складывать слова, он писал ей стихи. Сонг мечтала положить их на музыку. А потом раз — и все! Он ушел и больше не вернулся.
— Что здесь необычного? Ведь «Гавань» — не тюрьма. Хочешь — приходишь, хочешь — уходишь.
— Конечно, у всех бывают взлеты и падения. Но он бросил ее уж очень грубо, даже для наркомана со стажем. Кстати, откуда ты знаешь Сонг?
— Я раньше подвизалась в шоу-бизнесе… Правда, очень недолго. — Я складываю обертки и одноразовую вилку в коробку и встаю.
— Еще увидимся? — с надеждой спрашивает Найсенья. По-моему, она влюбилась в Ленивца.
— Если ты еще будешь здесь. — Я швыряю коробку в мусорную корзину. — Я имею в виду — если будешь здесь работать.
Я набираю номер Сонгвезы. Мне странно слышать ее голос, хотя она подходит только после двенадцатого звонка. Мне очень стыдно — я надолго забыла о ней.
— Алло? — Ее мечтательный, задумчивый голос доносится издалека, словно из Атлантиды. Голос не вяжется с ее внешностью. Вначале я решаю, что ошиблась номером, но нет, не может быть. Ее номер у меня в режиме быстрого набора.
— Сонг?
— Да.
— Это Зинзи. Женщина с Ленивцем.
— А-а-а… Помню вас, как же. Не очень-то вы со мной мягко обошлись. — Из глубин до меня долетает намек на обиду.
— Все в порядке? То есть… ты в порядке?
— Да, все нормально. Арно бесится, что я вернулась… Да, козел, я про тебя! Мы с Оди обо всем договорились. Он обещает, что после выхода альбома и рекламного тура можно будет разбежаться. Мы хотим начать сольную карьеру. Оди считает, что это неплохой старт для нас обоих.
— Значит, все прекрасно! Что ты будешь исполнять — инди?
— Оди говорит, кумир должен давать публике то, что она хочет. Тогда тебя будут боготворить.
— Сонг, а как же Джабу?
— Джабу, Джабу… у меня на горбу… Правда, круто? Сама придумала, только что. Оди говорит, он мне изменял. Попытался трахнуть Кармен. Представляете, какой нахал? Ну, Оди поговорил с ним по-мужски, вот Джабу и слинял. Оди объяснил, что хочет оградить меня от боли. Он обо мне заботится. Все для меня делает… Даже пердит в моих интересах. — Сонг хихикает.
— Ты снова принимаешь лекарства?
— Какое-то новое.
— Название помнишь?
— Мисти-писти-что-то-там.
— У тебя есть ручка?
— Зачем?
— Запиши мой номер. Я хочу, чтобы ты мне позвонила, если тебя что-то встревожит или если столкнешься с какой-то проблемой.
— Ага, как же… Ты снова будешь выдергивать мне волосы с корнем?
— Нет, я постараюсь тебе помочь! Так запишешь или нет?
— Ты что, тормознутая? Твой номер и так высветился на моем телефоне.
— И все-таки запиши — на всякий случай.
— И все-таки отвали! — Сонг разражается диким хохотом. — Арно, козел, иди в жопу!
— Можно поговорить с твоим братом или Десом?
— Дес ушел. Долго орал, а потом ушел. Вот, поговорите с этим козлом.
— Арно? — Я слышу шорох; трубку передают из рук в руки.
— Я ведь вас предупреждал… — хнычет Арно.
— Ей дают какое-то очень сильное лекарство. Где Дес? Где миссис Лутули?
— Они оба уехали на несколько дней — к себе на родину, в Долину Тысячи Холмов. Поехали на похороны. Двоюродный брат Деса повесился, — равнодушно, как о чем-то заурядном, говорит Арно. — Ему было двадцать два года… Наверное, у него был СПИД.
— А что С’бу?
— Пишет песни у себя в комнате.
— Арно, окажи мне услугу. Ты не скажешь, как называется лекарство, которое принимает Сонг?
— М-м-м… конечно, подождите, только схожу наверх.
Я слышу вдалеке голос Сонг:
— Эй! Эй ты, придурок! Куда с моим телефоном?
— Совсем крыша поехала, — шепчет Арно в трубку. — Она стала еще хуже, чем раньше… А С’бу все до лампочки… Он сейчас тоже на «колесах»…
— Возьми ручку. Запиши мой новый номер. И пожалуйста, позвони мне, если произойдет что-нибудь странное, необычное.
— Что, например?
— Что угодно. Сразу звони мне, хорошо? Не Оди, а мне. А потом вызывай полицию.
— Вы меня до чертиков напугали.
— Мне самой страшно за вас — тем более что миссис Лутули рядом нет. Вот что, я буду звонить каждый день, чтобы проверять, как вы там. И поставлю в известность полицию… на всякий случай. Ладно?
— Ладно.
— Ну как, нашел лекарство?
— М-м-м… подождите. Ми-да-зо-лам. Что это такое?
— Погоди, сейчас проверю! — Я открываю ноутбук. — Ничего страшного, обычное снотворное… — Бьет по башке, как молотком. — Постарайся уложить ее в постель, пусть поспит. И обязательно дай мне знать, если произойдет что-то странное. Что угодно!
— Сонг правда чокнутая?
— Нет, просто придуривается.

По сравнению с прошлым разом особняк как будто сильно постарел. Обстановка выглядит темнее, мрачнее. И запах какой-то стариковский. Кармен похудела и осунулась; несмотря на изумрудное бикини в стиле шестидесятых, выглядит она совсем неважно. Она снова приносит какое-то отвратное пойло. Когда она ставит передо мной чашку, я замечаю у нее под ногтями грязь. Чем она тут занимается — прополкой моркови? Кролик вяло, безжизненно лежит под ее шезлонгом.
Но больше всего меня потрясает Хьюрон. На одиозном Оди выцветшая, линялая футболка с фестиваля «Оппикоппи-99», из-под которой торчит волосатый живот. Сбоку на бедре у него шрам, точнее, несколько шрамов, слегка скругленных, как после операции. А может, это следы зубов? Глаза запали, щеки обвисли. Рядом с металлическим креслом передвижной столик, на нем — лужица. Черная туча над головой зловеще шевелит обрубками щупалец.
— Не знаю, зачем вам понадобилось меня видеть, — неприязненно говорит он, не снимая огромных солнечных очков.
— Я хотела увидеть не вас, а Сонгвезу. Убедиться, что с ней все в порядке.
— После того как напортачили? A-а, вы беспокоитесь о своем гонораре! Как трогательно!
— С вашей стороны тоже трогательно выложить столько денег за работу, которую вы могли провернуть и без посторонней помощи.
— Что вам сказать… На меня работают лучшие. Мои помощники успели первыми. Но вы не волнуйтесь, вы свой гонорар получите.
— Вы очень щедры. Насколько я понимаю, вы не считаете, что я честно заработала свой гонорар, а платите, чтобы я подавилась и заткнулась?
— Понимайте как хотите, — отвечает Оди, прихлебывая свое пойло.
Я нагибаюсь вперед:
— Я бы поговорила с вами с глазу на глаз, но, по-моему, Кармен будет интересно послушать.
— Кармен уже большая девочка, — равнодушно роняет Оди.
— Вот что я думаю обо всем происходящем. Вы спите с Сонг. И с Кармен, и со всеми в пределах досягаемости. Сонг от вас сбежала. Может, собиралась вас шантажировать, может, хотела пообщаться с журналистами. А что, пикантная вышла бы история! Она наверняка рассказала бы и о том, как вы торгуете наркотиками в вашем ночном клубе… Конечно, я пока ничего не могу доказать, но, по-моему, наркотики вам поставляют Марабу и Мальтиец. «Прямые поставки из-за границы»! Они часто путешествуют по вашему поручению. Что-то привозят… Наверное, и наркоту тоже… Я лично продегустировала товар в «Контре». Могу вас заверить, товар вполне качественный. У вас ведь тогда из-за этого возникли проблемы с «Синтезатором»?
Хьюрон открывает рот, собираясь выступить с отповедью, но я поднимаю вверх палец, призывая его помолчать.
— Я еще не закончила. Возможно, Джабу, с которым Сонг познакомилась в клинике, помогал ей. Скорее всего, он даже и придумал, чтобы она сбежала. Вы его спугнули, и он сбежал… В полном отчаянии девочка обратилась за помощью к вышибале Роналдо. Вы приказали его изувечить, ведь так? Я видела, как его отделали Марабу и Мальтиец. Вряд ли вы на этом успокоились. Мне кажется, Марабу и Мальтиец явились к нему домой на второй раунд и на сей раз вытянули из него, где находится Сонг. Что с Роналдо? Они его прикончили? Что значит жизнь какого-то вышибалы-марокканца по сравнению с вашими грандиозными планами? Не сомневаюсь, вы сметете с лица земли любого, кто станет у вас на пути!
Повисает долгое молчание.
— Извините! — сдавленно говорит Кармен. Щеки у нее сделались пунцовыми. Она хватает своего Кролика и, цокая каблуками, скрывается в доме.
— Ну вот, расстроили девочку, — равнодушно замечает Хьюрон.
— А я сюда не радовать пришла.
— Ну а ваши завиральные идеи… — Оди пощипывает пухлую нижнюю губу. — Кем вы меня воображаете? Помесью режиссера Полански и клана Сопрано? Оригинально. Не слишком умно. Неверно по сути. Но оригинально. Кстати, вы не боитесь, что я и вас прикажу избить до полусмерти?
— Поверьте, у меня уже ничего не осталось… Мне нечего терять.
— Что же дальше? Вы пойдете в полицию?
— А доказательства? Моя непропеченная теория Полански-Сопрано? Нет. Я просто ставлю вас в известность: если с Сонгвезой Радебе что-нибудь случится — мне все равно что, — я иду в полицию. Мы с инспектором Линдиве Тшабалалой давние друзья. Она прислушается к моим словам. — Вряд ли можно назвать подругой женщину, которая один раз допрашивала меня в участке, но я считаю, что имею право чуть-чуть исказить действительность.
— Ваши обвинения беспочвенны. Учтите, мне придется обратиться к помощи адвоката.
— Делайте, что считаете нужным.
— Дайте, кстати, ваш адрес, по которому можно прислать судебный запрет…
— Ваши подручные и так прекрасно знают, где меня найти. Да вы не беспокойтесь, мистер Хьюрон! Пока Сонгвеза жива, невредима и поет, я вас не побеспокою.
— Имейте в виду, ее страховой полис на вас не распространяется.
— Страховка солидная — полтора миллиона за каждого близнеца. Знаю, знаю! Ну а подписку о неразглашении я не давала. Так что к моим словам суд прислушается.
— Вижу, вы хорошо подготовились, девочка.
— А сейчас, будьте добры, отдайте мои деньги!

Глава 28

Наличные я передаю Вуйо в вестибюле «Микеланджело». Мне хотелось, чтобы наша последняя встреча прошла в самом шикарном отеле, куда меня еще пускают. Одета я соответственно — в открытом платье без рукавов. На мне большие темные очки. В руках — красный саквояж под змеиную кожу; я купила его по случаю в магазине сумок в Сандтон-Сити вместе с новеньким телефоном. Теперь я могу себе позволить дорогие игрушки. Обожаю театральные выходки — особенно на прощание.
Я сажусь рядом с Вуйо на диване в роскошном вестибюле; рывком открываю замочки саквояжа. Мне все равно — пусть все смотрят!
— Все здесь плюс гонорар за последние услуги. Пересчитывать будешь?
— Я тебе доверяю. — Вуйо хладнокровно закрывает саквояж. — Мы репетируем для кино, — сообщает он толстяку в футболке с картинкой Кейптауна, который пялится на нас.
— Напрасно, — говорю я ему.
— Надо ли признаваться, что мне грустно?
— Признавайся, если хочешь. Какая разница?
— Мне грустно. Нам хорошо работалось вместе.
— Работала я, а ты забирал денежки.
— Да! Но я знал, я чувствовал, что ты рано или поздно вырвешься… Ты упрямая, Зинзи Декабрь. Но иногда тебя заносит, и приходится подталкивать тебя в нужном направлении… — К саквояжу Вуйо пока не притрагивается. — Надеюсь, ты меня сейчас не подставляешь? А может, нас караулят полицейские?
— Я подумывала о том, чтобы сдать тебя, — честно признаюсь я. — Просто сейчас у меня другие планы. Моя жизнь — настоящий чумной барак. Хочу из него вырваться!
Он придвигается ко мне вплотную:
— Хочешь денег? Будешь получать вдвое больше! Пятьсот тысяч рандов в год. Оставайся с нами! Ты — ценное приобретение для Синдиката.
— Скорее у Ленивца вырастут крылья и он откроет собственную авиалинию. Хочу начать новую жизнь, честную… И все равно спасибо, что предложил.
— Зинзи! Сама подумай, на что ты будешь жить? Выуживать ключи из канализации для старушек? Сама понимаешь, на такие деньги не проживешь!
— Нет, я собираюсь заняться кое-чем получше. Или похуже. Зависит от того, как ты относишься к журналистике. Лично я надеюсь на лучшее.
— Что ж, если тебе когда-нибудь понадобится зубной врач…
— У меня есть электронный адрес миссис Пиллай.
Вуйо встает, пожимает мне руку — и все. Я свободна!
Точнее, пока не совсем.
В моем почтовом ящике 3986 входящих писем. Непрочитанных. Я делаю последнюю рассылку, отвечаю на все одинаково:

«Это мошенничество.
Никто не собирается дарить вам миллионы долларов просто так.
Берегите свои деньги!
Потратьте их лучше на мороженое.
Или поужинайте в ресторане.
Свозите любимую женщину в отпуск.
Заплатите проценты по кредитам.
Отправьтесь в путешествие.
Профукайте свои денежки на уроки парашютного спорта, пропейте, проиграйте, отдайте шлюхам.
Главное — не отдавайте их ни мне, ни другим аферистам!
И в следующий раз не будьте такими охренительно наивными».
Представляю, как взбесится Вуйо. Но не настолько, чтобы приказать убить меня. Ведь у него еще нет животного. И потом, на мое место найдутся другие желающие. Ну а выманить деньги у лоха даже легче, чем подцепить кишечную палочку в уличной закусочной!
Подумав, я делаю приписку, хотя и понимаю, что это мелко. Все равно он заслуживает наказания. Жаль, что меня можно будет вычислить по нику. Придется распрощаться с Калло-99.
«По всем вопросам обращайтесь к Джованни Конте по адресу: gio@machmagazine.co.za»
На то, чтобы сделать рассылку на 3986 адресов, уходит много времени; я слежу за тем, как увеличиваются цифры в строке состояния, и тихо радуюсь. Мое послание дошло еще до одного адресата… Надо быть супернаивным, чтобы отвечать на спам.
Вижу, некоторые уже заблокировали свои адреса, потому что получаю автоматический ответ от почтового агента:
«К сожалению, ваше письмо не может быть доставлено одному или нескольким адресатам. См. приложение.
Пожалуйста, на будущее посылайте письма администратору узла электронной почты. Вкратце опишите суть проблемы. Не отвечайте на это письмо».
Приложение
От: kahlo99@gmail.com
Дата: 28 марта 2011 21:51:59 +0200 (ЮАР)
Кому: madeupaddress@inventedzoocity.com
Тема: &lt;без темы&gt;
«Это мошенничество.
Никто не собирается дарить вам миллионы долларов просто так.
Берегите свои деньги!
Потратьте их лучше на мороженое.
Или поужинайте в ресторане.
Свозите любимую женщину в отпуск.
Заплатите проценты по кредитам.
Отправьтесь в путешествие.
Профукайте свои денежки на уроки парашютного спорта, пропейте, проиграйте, отдайте шлюхам.
Главное — не отдавайте их ни мне, ни другим аферистам!
И в следующий раз не будьте такими охренительно наивными.
По всем вопросам обращайтесь к Джованни Конте по адресу: gio@machmagazine.co.za».
Вдруг я получаю входящее письмо:
От: &lt;пусто&gt;
Дата: 28 марта 2011 г. 21.51.59 +0200 (ЮАР)
Кому: &lt;пусто&gt;
Тема: &lt;без темы&gt;
Я танцевала, пока не отвалились ноги. Пока туфли не покраснели от крови. Всегда мечтала быть героиней романа.

Страшновато и слишком поэтично для спама. Вхожу в «Ворд» и добавляю письмо к своей коллекции странных посланий.

Странные послания копятся. И причиняют беспокойство. Как лобковые волосы во рту — или вмешательство божества.
Хотя… сейчас мне все равно нечем заняться. Беру ноутбук, спускаюсь вниз и прохожу четыре квартала до интернет-кафе «Счастливые времена». Там я распечатываю странные послания. Сотрудник сервисной службы кладет листки с распечатками в коричневый бумажный пакет. Я возвращаюсь домой и раскладываю распечатки на полу. Ленивец вдруг приходит в дикое возбуждение.
Всю дорогу он дрых у меня на спине. И вдруг при виде разложенных на линолеуме страниц он шипит и впивается мне в плечи, пытаясь оттащить подальше.
— Что с тобой? Ты из-за этого?
Я беру страницу, он ощетинивается и лапой выбивает страницу у меня из рук. Сползает со спины и забивается в дальний угол, за кровать. Он так боится, словно страницы одержимы нечистой силой. Может, Вуйо прав и это действительно плохое мути, которое наслал на меня конкурирующий синдикат спамеров? Может быть, за белыми листками прячутся черные тени, нависшие над моей жизнью? Я роюсь в сумке. Интересно, сохранился ли еще флакон с мути, составленный для меня сангомой? И не выдохлось ли его зелье?
Ленивцу мой замысел совсем не нравится. Я стою на коленях посреди квартиры, жгу в аромалампе лекарственные травы. В воздух поднимается струйка ароматного дыма. Мятые листки с посланиями я положила в большую кастрюлю.
— Да ладно тебе, потерпим! Может, ты предложишь что-нибудь получше?
Ленивец разевает пасть.
— Только чтобы не надо было возвращаться в «Маи-Маи»! — поспешно добавляю я.
Он быстро захлопывает пасть. И вдруг резко чихает — два раза подряд.
— Вот видишь? Это знак!
Сдавшись, Ленивец протягивает мне обмякшую лапу. Я колю его иглой от винтажной брошки, взятой из шкатулки с украшениями. Кровь вытираю о листок с самым последним посланием.
Я щедро поливаю мятую бумагу в кастрюле парафином, подливаю очистительное зелье из флакона с этикеткой сиропа от кашля. Подумав, добавляю побольше зелья. Под конец поджигаю спичкой листок, пропитанный кровью Ленивца, и бросаю его в кастрюлю. Гори, да поярче!
Из кастрюли вдруг вылетает метровый столб пламени; оно опаляет мне ресницы. Я дергаюсь от неожиданности, вскакиваю и задеваю кастрюлю ногой. На полу языки пламени. Ленивец встревоженно верещит и на удивление быстро карабкается на свой шесток. Тянет лапы вверх, цепляется за свисающие с потолка веревочные петли и перемещается в сторону входной двери. Очень разумное решение! Будь у меня в голове хоть капля здравого смысла, я бы поступила точно так же. А я вместо того, чтобы бежать, хватаю первое, что подворачивается под руку — желтую кожаную куртку, — и начинаю сбивать пламя.
Огонь мужественно сопротивляется, но мне все же удается его победить. Заодно с огнем конец настает и моей куртке. Огонь сдается нехотя, словно презрительно. Из кастрюли валит жирный, вонючий черный дым. Задыхаясь и кашляя, с трудом подхожу к окну и распахиваю его настежь. И тут меня накрывает.

Дюны из мелкого желтого песка. Они перекатываются и опадают, как океанские волны; мне кажется, что в них можно утонуть. Из моря вздымаются горы; с гор на песок ползут термиты. Их снова поглощает море. Катятся волны… 

Безголовый король держит голову на коленях. Голова в короне закатывает глаза и улыбается. Кровь на зубах… Унеси меня в свое паучье логово… На короле линялая футболка с фестиваля «Оппикоппи». 

В небе кружат птицы. Самые разные: журавли, голуби, коршуны, грифы, нектарницы, воробьи. 

Кадр из старого фильма. «Зеленый сойлент — это люди!» 

Ограда из колючей проволоки. Ярко-желтое солнце. Надпись: «Частная собственность. Нарушителей мутируют». 

В сточной канаве валяется длинный ноготь — ярко-красный, с наклеенными серебристыми звездочками. Целая галактика в дерьме. На бордюре — выцветающие карандашные буквы, которые образуют слово «Кутцие». 

Горит тележка из супермаркета, заваленная пластмассовыми вилками. Вилки корчатся и плавятся. 

Сверху падают перья. Их много — настоящий снегопад. К некоторым прилипли красные комки плоти. Снегопад превращается в дождь из лягушек. 

Выходи! Быстро выходи отсюда! Выходи… 

Я открываю глаза и вижу Ленивца. Он трясет меня за плечи и хнычет.
— Все хорошо, все хорошо.
Я осторожно сажусь, потирая затылок — видимо, падая, я сильно ударилась об пол и, может быть, даже не один раз. Болят пятки, как будто я билась об пол в судорогах. Еще повезло, что я не прокусила себе язык.

Глава 29

— Дэвид Ласлоу, — тянет голос в телефоне.
— Фотограф Дейв? Говорит Зинзи Декабрь. Мы с вами познакомились в баре «Бико».
Дейв шумно вздыхает:
— А я все ждал, когда вы мне позвоните… Наверное, хотите меня убить? Я вас понимаю… Но ведь я делал свое дело. Мне заплатил Джо. Он не объяснил, для чего съемка…
— Забудьте! Я звоню не для того, чтобы напомнить про должок. Хочу написать репортаж — настоящий репортаж. Помогите мне!
— О-о-о, сейчас у меня совсем нет времени! На этой неделе я аккредитован в суде — освещаю дело Мбули, пойдет на первую полосу. Потом еще пресс-конференция в Спрингбоке, открытие какой-то новой клиники — и это не говоря о всяких мелочах, которые подворачиваются за день.
— Мой материал всплыл только что. И потом, вы мой должник.
— Кажется, вначале вы сказали, что звоните не для того, чтобы напомнить мне про должок?
— Верно. Но это не значит, что вы ничего мне не должны… Послушайте, если захотите сделать репортаж про зоо, охотно соглашусь вам позировать. Мечта для любого фотохудожника! Устрою вам экскурсию по Зоосити… Все покажу: и наркоманов, и секс, и собачьи бои… Но в обмен выполните мою просьбу.
— Вы ведь все равно от меня не отстанете? — обреченно спрашивает Дейв.
— Нет.
Дейв ждет меня у магазинчика на автозаправке у «Понте». Когда-то шикарный жилой комплекс, знаменитый «дом-труба» в последние годы превратился в настоящий притон, где селятся гангстеры, сквоттеры, наркоманы, проститутки… Вокруг башни горы мусора; многие самоубийцы решают свести счеты с жизнью, бросаясь в центральный колодец башни. Наверное, перед смертью хотят побыть в шикарной обстановке… Вспоминаю «принцип турникета».
— Садитесь! — Я гостеприимно распахиваю дверцу «капри». Стекло так и не вставили. Дейв с сомнением оглядывает мое средство передвижения. — Зато ее вряд ли угонят! — говорю я.
— Куда мы едем? — интересуется Дейв.
— Вы захватили вырезки об убитом бездомном, как я просила?
— Да. — Он достает из внутреннего кармана пиджака тощую стопку фотокопий. — Бедняга занял совсем мало места на газетной полосе. Вот «Стар»:

«Стар», 23 марта 2011 г.

«БЕЗДОМНЫЙ СГОРЕЛ ЗАЖИВО 
Эллис-Парк 
В четверг сотрудники полиции Гаутенга обнаружили под мостом в Труавилле сильно обгоревший труп Патрика Серфонтейна, 53 лет. По словам капитана Луи Дюплесси, вначале беднягу, очевидно, сильно избили, а затем надели ему на шею горящую автопокрышку. Опознали покойного по удостоверению личности гражданина ЮАР, обнаруженному на месте преступления. Заведено уголовное дело по факту убийства; свидетелей просят обращаться в полицию».

— А вот мой снимок, — говорит Дейв.
С газетной вырезки на меня смотрит жуткая маска. Почерневшее лицо, отслоившаяся кожа, отвисшие губы… Как будто он провел свой отпуск в Помпеях.

«Ежедневная правда», 24 марта 2011 г.
Криминальная хроника с Мандлакази Мабусо

«Он был бездомным, бродягой, человеком… Какие-то подонки сожгли его заживо. Я ничего от вас не скрываю. Патрик Серфонтейн жил под мостом Труавилль в картонной коробке до тех пор, пока какие-то цоци не избили его и не надели ему на шею горящую покрышку. Убийц так и не нашли; они разгуливают на свободе, потому что, как всегда, никто ничего не видел. Лицо бедняги настолько обгорело, что невозможно было провести опознание. Среди жалких пожитков покойного, в старой магазинной тележке, полицейские нашли удостоверение личности. Что стоит за зверским убийством? Судя по всему, у полиции пока нет версий… Неужели мы снова столкнулись с серийным убийцей вроде Мозеса Ситоле?
Другие страшные события за вчерашний день. К плотине в Вентесдорпе прибило труп девятилетнего мальчика, которого считали пропавшим без вести. Какое утешение для его родителей — сына все-таки нашли! Многие пропавшие в нашем городе так и не находятся. Не правда ли, грустно, люди?»

Остальное оторвано. Я недоуменно смотрю на Дейва.
— Классный репортаж!
Дейв пожимает плечами:
— Я только фотографировал.
— Куда подевалось его животное?
— Не у всех бездомных и маргиналов обязательно имеется животное… А что?
— У меня подозрение насчет Патрика Серфонтейна… Скажем, так. Его гибель совпала со странным посланием, которое я получила по электронной почте. Скажите, а есть ли его снимки, сделанные, пока он был еще жив?
— Только с удостоверения личности. Я скопировал для вас фото у Мандлакази. Она говорит, если мы раскопаем что-нибудь стоящее, статья пойдет под ее именем. Если хотите, вас тоже упомянут как «внесшую ценный вклад».
— Не знаю, уместно ли тут слово «ценный», — мрачно говорю я.
— Куда мы едем?
— Сфотографировать еще один труп, который совпадает по времени с другим посланием.
У меня на приборной панели лежит красный акриловый ноготь, который я подобрала в сточной канаве на Кутцие-стрит. Нить, которая ведет от него, черная, обгорелая, но еще вполне различимая, если только сновидение о желтых песчаных дюнах верно намекает на то, с какого места начинать поиски.
— Какой-то киллер посылает вам электронные письма? Вы с ним лично знакомы? — оживляется Дейв. — Может, он ваш недоброжелатель? Маньяки часто так поступают…
— Ни с каким киллером я не знакома. По-моему, послания присылают мне жертвы.
— Но ведь они мертвы?
— Вот именно.
— Ладно, все равно. — Ссутулившись, Дейв начинает настраивать камеру.
Я еду на юг, к терриконам — зеленовато-желтым холмам, поливаемым дождями, продуваемым всеми ветрами. За много лет после того, как золотодобывающие компании закончили выработку и несколько раз просеяли почву, отыскивая крупинки драгоценного металла, холмы поросли жесткой травой и эвкалиптами. Йоханнесбург часто называют «Иголи», то есть «город золота». Похоже, город пожирает сам себя.
Я поворачиваю с шоссе на грунтовую дорогу, поросшую кривыми деревцами, и проезжаю ровно три километра восемьсот метров. Расстояние я отмерила еще в прошлый раз, на обратном пути. Мы вылезаем из машины; злобный, хотя и несильный порыв ветра взметает вверх фонтанчики желтого песка. Тревожно шелестят листья на деревьях. Я стягиваю с заднего сиденья толстое одеяло и бросаю его на ограду из колючей проволоки. После того как я порвала джинсы — заметила дыру и кровь на ноге не сразу, только дома, — я подготовилась как следует.
— Там ведь охраняемая территория, посторонним вход воспрещен! — говорит Дейв, когда я поднимаю над оградой Ленивца.
— Не волнуйтесь. Я уже побывала здесь. Во второй раз уже не считается. — Красный ноготь я осторожно зажимаю в кулаке. Нить утолщается. Мы близко.
Мы карабкаемся по склону; при каждом шаге ноги до лодыжек увязают в мелком золотистом песке. Здесь нет деревьев, и ветер сильнее. Он кидает песок нам в лица; песчаные воронки обжигают кожу. Я прикрываю Ленивца капюшоном толстовки, но он его почти не защищает. Ленивец прячет морду у меня на шее и зажмуривается.
— Черт! — кричит Дейв. — У меня нет подходящего фильтра для объектива!
— Мы уже пришли… — Я надеялась, что во второй раз будет полегче. Но изнутри, как и тогда, поднимается волна тошноты и ужаса. Дейв механически поднимает камеру и тут же опускает ее, так и не сделав снимка.
— Как вы… это нашли?
— Оно само нашло меня.
На песке распростерто тело — непонятно, девочки или мальчика. Невидящие глаза смотрят в небо. В каждой складке и впадине тела песок: согнутая ладонь, приставленная к щеке, как будто жертва собирала в нее слезы, изрезана ножом. Глубокие порезы на плечах, ногах, голове. Кроваво-красные акриловые ногти поломаны — видимо, жертва пыталась сопротивляться… Кроваво-красные ногти в блестках почти такие же, как туфли…
Дейв то разевает рот, то закрывает его, как рыба, вытащенная из воды. Что тут скажешь? Он прячется за объективом. Ножевые раны зияют, словно красные пасти… Изрезать человека ножом до смерти нелегко — спросите у хуту. Все, кто убивает людей холодным оружием, как правило, большие энтузиасты своего дела…
— Вы заметили, что кое-чего не хватает? — спрашиваю я, когда Дейв ненадолго отвлекается, чтобы поменять карту памяти.
— Н-нет, не заметил… А что, чего-то не хватает? Погодите… Крови не так много. Значит, ее, возможно, убили в другом месте.
— И еще животного нет.
— Откуда вы знаете, что у нее — или у него — было животное?
— Я видела ее. Она работала на моей улице. У нее был Воробей.
— Воробей?! Он ведь очень маленький. Может, вы просто не заметили?
— Поверьте мне, он был. А сейчас его нет. — Я знаю точно, потому что в прошлый раз обшарила дюну вдоль и поперек. Я искала трупик маленькой серой птички с тонкими, как спичка, ногами, сложенными под грудкой. Кроме того, я просто чувствую, что Воробья здесь нет. — Он пропал!
Довольно быстро, всего через полтора часа после моего звонка, приезжают полицейские, злые как черти. Городская окраина, жара, песок, ветер, мертвая девочка, которая смотрит в небо, как будто наблюдает за погодой… Впереди море бумажной волокиты. Улики… И снова рядом с местом преступления оказываюсь я.
Меня посылают в кабинет для допросов; заранее радуюсь предстоящим двум часам в обществе доброй инспекторши Тшабалалы. На сей раз она сразу приступает к делу:
— Откуда ты знала, где искать труп?
— Все есть в моем досье. Мое шави…
— Твое шави — находить потерянные вещи!
— Но ведь ее труп я нашла!
— Как? — давит инспектор.
— Шла по связи.
— Как ты познакомилась с жертвой?
— Я не была с ней знакома. Однажды видела на улице. Она… была проституткой, или, как сейчас говорят, работницей секс-индустрии. Но я не думаю, что ее убил клиент.
— Ты не думаешь, вот как? Признавайся, сама была соучастницей убийства?
— Нет.
— Где ты была утром в четверг, двадцать четвертого марта?
— Разве меня в чем-то обвиняют? И потом, при чем здесь двадцать четвертое?
— Вопросы здесь задаю я. Итак, где ты была?
— Как я уже говорила, в то время, когда зарезали миссис Лудицки, я была у себя дома, в Хиллброу, или Зоосити. Я живу в «Элизиум-Хайтс». Квартира номер шестьсот одиннадцать. Почтовый индекс двадцать тридцать восемь. Вместе со мной находился мой друг Бенуа Боканга, который, я надеюсь, уже дал показания и подтвердил мои слова.
— Бенуа Боканга… В настоящее время мы проверяем его документы.
— Они у него в порядке.
— Он беженец… Скоро ему понадобится продлевать документы.
— Если хотите кого-то шантажировать, шантажируйте меня. Уверена, в конце концов вы непременно что-нибудь нароете.
— В самом деле! — Неожиданно инспектор становится ужасно вежливой. — Мисс Декабрь, вы и ваше магическое шави на прошлой неделе имели косвенное отношение к двум убийствам. Чем вы можете это объяснить?
— Феноменальным невезением, инспектор.
— У вас есть нож?
— У меня квартира с кухней. Кухня, правда, тесная и грязная, но все-таки кое-какая кухонная утварь в ней имеется.
— Мы можем произвести обыск в вашем жилище?
— Вам понадобится ордер.
— Это можно устроить.
— Устройте заодно и адвоката, инспектор.

Глава 30

Бывшим наркозависимым надо прикладывать огромные усилия, чтобы вставать в десять утра. Приходится вытаскивать себя из постели буквально за волосы. А некоторые, судя по лицам, вообще забыли, что такое сон… Скорее дайте мидазолама!
Я помогаю на раздаче; разливаю в одноразовые чашки по-настоящему мерзкий растворимый кофе с цикорием. Кофе мы раздаем завсегдатаям, тем ранним пташкам, что успели на утреннее собрание в «Новой надежде». Пользуясь случаем, показываю всем фотографию сожженного заживо человека.
Похоже, он никого не интересует. Сейчас все взбудоражены другой новостью: знаменитый рэпер Стрелок оказался ненастоящим зоо! Из рук в руки передают сегодняшний номер «Ежедневной правды».
— Так и знал, что его Гиена — фальшивка! — говорит очень высокий и очень дерганый парень с пятнами стригущего лишая на голове. Он обеими руками держит бейсболку, в которой свернулся шариком его Еж.
— Неужели ему удавалось так долго морочить всем голову? — недоумевает долговязый рыжий тип с нарисованными бровями. — И никто ничего не заметил? Неужели вы сразу не видите, настоящее животное или нет?
— Что значит «вы»? И что значит «настоящее или нет»?
— Да ладно, ты понимаешь, о чем я!
— Зоо — не то же самое, что люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией. У нас нет магического радара, который моментально выявляет других зоо!
— Какая жалость… Благодаря ему к зоо стали лучше относиться. Он старался ради других…
— Он старался ради собственной раскрутки! Изображал из себя крутого гангстера-зоо, которого все боялись!
— Можно взглянуть? — спрашиваю я, показывая на газету.
Тип с Ежом дает мне статью и снова принимается поучать:
— Он отлично умеет обрабатывать журналистов и запугивать родителей! Вспомните, его диски расходились, как горячие пирожки… Такой же пиарщик, как Бритни Спирс… И как Эминем, и как тот придурок, что косит под вампира — у него еще такие странные глаза… Их только одно волнует: собственная слава!
На первой полосе, под заголовком «Веселый цирк», бок о бок две фотографии. На первой Стрелок с «узи» держит на поводке гиену в ошейнике с бриллиантами. Его окружает целый выводок красоток в золотистых микробикини. Красотки тоже вооружены до зубов. Разительный контраст первому составляет второй снимок: усталый, измученный человек в темно-зеленом спортивном костюме, прикрывая лицо полой куртки, убегает от папарацци в сторону внедорожника с открытой дверцей. В салоне видна женщина. Она тоже отвернулась, прячет лицо.
Я листаю газету; на третьей полосе вижу огромную фотографию чьего-то бюста. На пятой — статья о бедняках, которые вынуждены ловить и есть домашних кошек. Наконец, я нахожу репортаж об убийстве Воробья. Дейв обещал, что он появится на первой полосе, но разоблачение Стрелка сместило акценты. Наша статейка в одну колонку затиснута на шестую полосу. Я не сразу нахожу ее в разделе криминальной хроники.

«Ежедневная правда»
30 марта 2011 г.
Криминальная хроника с Мандлакази Мабусо

«ИЗРЕЗАН ДО СМЕРТИ 
Вчера на южной окраине города, в терриконе корпорации „Кроун Майн“, был обнаружен труп „ночной бабочки“ — юноши-трансвестита. Наш фотокорреспондент, узнавший о происшествии из конфиденциального источника, первым обнаружил изрезанное тело. Очевидно, перед тем, как убить жертву, ее пытали. Затем убийца-маньяк, возможно помешавшийся на религиозной почве, изрезал жертву ножом буквально на ленты. Может быть, убийца ненавидит трансвеститов? Или „ночную бабочку“ убил озверевший клиент? Пока у полиции Гаутенга на наши вопросы ответ один: без комментариев. Очевидно, сотрудникам полиции нечего сказать».

Мне, в отличие от полицейских, есть что сказать. Правда, я не считаю, что Воробья убил какой-то гомофоб. Я вообще не думаю, что за убийством кроется какой-то мотив. Правда, я еще не получала таинственных посланий из потустороннего мира, которые говорили бы об обратном.
Я показываю фото Патрика Серфонтейна многим, в том числе и кураторам программы, но его никто не узнает. Правда, я ничего особенного и не ожидала. В конце концов, остатки из «Кулинарии Китч» — не совсем то же самое, что «самолетная еда», хотя что-то общее, безусловно, есть. На что-то намекают и «мутирующие» пластмассовые вилки в магазинной тележке…
Все утро я обзванивала по телефону авиалинии. Я представлялась журналисткой, которая пишет статью для журнала «Бизнес» о благотворительности. Оказывается, только две национальные компании-авиаперевозчика жертвуют остатки еды нуждающимся. Начальница отдела по связям с общественностью компании «ФлайРайт» объяснила:
— Мы живем в обществе сутяг. Я понимаю наших коллег. Они боятся обвинений в том, что отдают испорченную или отравленную еду… Ну а мы заслуженно гордимся качеством нашей пищи. Даже если она вчерашняя… Раз наша еда годится для наших пассажиров, она годится и для нуждающихся!
Еще два телефонных звонка — и у меня появился список всех благотворительных организаций, которым отдают излишки еды «ФлайРайт» и «Блукрейн-Эйр». Учитывая возраст Патрика, я вычеркиваю «Новое начало», где проходят реабилитацию бывшие малолетние заключенные, и «Вуку» — благотворительную организацию, которая развозит завтраки по школам. В списке остаются благотворительная столовая при церкви Святого Иакова в районе Александра и приют имени Кэрол Уолтерс, расположенный совсем рядом с улицей Луиса Боты. Примечательно, что приют буквально в двух шагах от Труавилля. Считайте меня легковерной и наивной, но именно в приют я отправляюсь в первую очередь.
Я вижу старый викторианский особняк с обкрошенными карнизами, тюлевыми занавесками и синими стенами — краска облупилась, как от солнечного ожога. Внутри пусто и очень чисто, но никакие чистящие средства на свете не способны убрать запах отчаяния, который нависает над всем, как облако иприта. Человек со шваброй показывает мне кабинет управляющего.
Рениру Снейману лет тридцать с небольшим; он еще молод и по-прежнему верит в то, что его усилия принесут какие-то плоды. Вместе с тем он уже не наивный мальчик. Когда я представляюсь журналисткой и говорю, что пишу статью об убийстве, он отвечает дружелюбно, но немного настороженно:
— Не могу гарантировать, что помогу вам. Мы не ведем архива по нашим прежним постояльцам.
— Посмотрите, пожалуйста. — Я кладу на стол фотокопию. — Вы его узнаете?
— Хм… Честно скажу, лицо незнакомое. Но возможно, все дело в том, что удостоверение было выдано в девяносто четвертом году. На документах никто на себя не похож, верно? Особенно если человек несколько лет прожил под открытым небом, бродяжничал. Попробуйте расспросить наших старожилов. Правда, сейчас их здесь нет. С десяти до пяти они могут выходить в город. Хотя далеко от приюта они не отходят… Давайте прогуляемся.
Мы направляемся в Яуберт-Парк. Там кучкуются сутенеры и наркодилеры; кроме того, на лавочках сидят вполне добропорядочные граждане — вышли с работы на обеденный перерыв. Ренир направляется прямиком к общественным туалетам. Рядом со стилизованной хижиной стоит группка людей; они передают по кругу бумажный пакет с дешевым вином. Увидев нас, все пугаются; иссохшая, костлявая женщина цепляется за руку стоящего рядом старика и прижимается к нему, как будто прося защиты.
— Эй, начальник! — кричит старик. Его лицо изрезано такими глубокими морщинами, что в них можно провалиться, как в расщелины. — Что-то украли? Вор вернулся?
— Нет-нет, Ханнес, ничего подобного. Эта молодая дама хочет спросить вас об одном человеке. Возможно, когда-то он тоже жил у нас. Может быть, вы или Анна Мари его узнаете.
Я показываю им фото; они пускают его по кругу с такой же серьезностью, как только что передавали вино.
— Нет… Я этого типа не знаю. — Ханнес трясет головой.
— Вы уверены? Возможно, теперь он выглядит по-другому. — Естественно, сейчас он выглядит совсем по-другому — ведь он совсем обгорел. Но я им этого не говорю. — Его звали Патрик Серфонтейн.
— Как-как? — переспрашивает старуха по имени Анна Мари.
— Патрик Серфонтейн. Ему было пятьдесят три года. Родом из Кронстада.
— Нет, мадам, — повторяет Ханнес, снова тряся головой.
Анна Мари хлопает его по плечу:
— Слушай! Это же Падди! А ну-ка! — Она хватает фото дрожащими руками — то ли от болезни Паркинсона, то ли от пьянства. — Верно, у него борода… Помнишь, у него был Трубкозуб! — Анна Мари ожесточенно чешется, как будто у нее вши, и оборачивается к моему спутнику: — Помните, мистер Снейман?
— Значит, животное у него все же было! — говорю я.
— Да, я его помню. — Снейман качает головой. — Его паршивый Трубкозуб во все запускал свой липкий язык, особенно в сахар… Повара ужасно злились.
— Он еще кормил его вот такими таракашками… Помните, мистер Снейман? — Анна Мари разводит большой и указательный пальцы дюйма на два.
— Это не таракашки, — с сильным немецким акцентом возражает стоящий рядом мрачный тип. Он опирается о магазинную тележку, в которой лежат остатки односпального матраса.
— У нас их называют таракашками… у нас еще не такие водятся! — хвастает Анна Мари, хлопая себя по бедру. Смеются все, даже мрачный немец и Снейман.
— Когда вы в последний раз его видели? — спрашиваю я.
— Недели две назад, — отвечает Снейман, подумав. — А может, даже месяц. Если я его ни с кем не путаю, он то приходил, то уходил…
— Гулял сам по себе, — одобрительно замечает Ханнес. — Знаете, приютская жизнь — она не всем подходит. Некоторым дороже свобода. Не все могут жить по чужим правилам. — Он едва заметно кивает Анне Мари, словно предостерегая ее.
— Эй ты! Не смеши меня! — говорит она.
— У нас многие то приходят, то уходят, — добавляет Снейман. — Летом живут на улице, а когда настают холода, приходят к нам… Если, конечно, живы. Бывает, их изобьют до смерти или несчастный случай какой… Мало ли что!
— Может, вы еще кого-то из ваших постояльцев давно не видели? Я имею в виду постояльцев-зоо…
Все переглядываются и качают головами.
— Откуда нам знать? — ворчит угрюмый немец.
Я понимаю: именно на такое отношение и рассчитывает убийца.

Глава 31

Мандла, или Мандлакази Мабусо, не просто толстая — она огромная. На животе у нее бесчисленные складки. Она не переставая лопает жареные треугольные пирожки с овощами, которые достает из пакета. Одной рукой крутит руль, а другой то и дело лазает в пакет и закидывает пирожки в рот. Настоящий конвейер! Мандлакази везет нас в «Кресту» на встречу со свидетельницей. Ленивец тут же проникается к ней — хотя, скорее всего, ему больше всего нравятся вегетарианские пирожки, которыми она его то и дело подкармливает.
Свидетельница позвонила сегодня утром, пока я обзванивала авиакомпании. Она утверждает, что видела, как убивали Воробья. Дейв тут же перезвонил мне, и я потребовала, чтобы меня тоже взяли на встречу.
— Дейв говорит, ты любишь сочных деток, — говорит Мандлакази с набитым ртом. До меня не сразу доходит, что речь идет о «и-Юси».
— Да. Я писала о них статью.
— Почему в прошедшем времени? Жалко… Дейв говорил тебе, что раньше я работала репортером светской хроники в «Санди таймс»?
— Что-то упоминал.
— А он сказал, почему меня оттуда уволили? Я так разжирела, что целиком заполняла собой все полосы! — Мандлакази трясется от смеха. — Нет, шучу. Мне просто все осточертело. Светская хроника — как рак. Знаменитости, скандалы, сплетни разъедают тебя. Стоит зазеваться, и эта дрянь сожрет тебя заживо.
— А криминальная хроника, значит, не сожрет?
— Вот что я тебе скажу: писать о так называемых звездах — все равно что подыхать от насморка, который перешел в гангрену. Или от рака задницы. Глупость сплошная. Нет, мне подавайте контрольный выстрел в голову или смертельное ножевое ранение! По крайней мере, такие репортажи хоть чего-то да стоят! Кстати, что ты сама думаешь о происшествии? Может, кто-то открыл сезон охоты на зоолюдей и трансвеститов?
— Это ритуальное убийство.
— Если бы! У нас уже неделю с первых полос не сходит облажавшийся псевдогангстер и его щеночек. Откуда ты знаешь?
— Два убийства за неделю. Обе жертвы — зоо, но их животных рядом с трупами не нашли.
— И ты решила, что эти два убийства связаны между собой? Почему? Способы убийства разные. Бездомному надели на шею горящую покрышку. Трансвестита изрезали ножом… Что-то не очень похоже. Ты уж мне поверь, детка, я на серийных убийствах собаку съела.
— Я получила электронное письмо.
— От убийцы?
— От жертв. «Духов в машине». Их, так сказать, собственной разновидности потерянных вещей.
— Ага! А поиск потерянных вещей — как раз твоя фишка?
— Да, — киваю я. — Поиск потерянных вещей — моя фишка.
— С чего ты взяла, что это, например, не письма какого-то извращенца? — Мандлакази вытирает жирные пальцы о джинсы.
— Недавно я познакомилась с группой молодых наркоманов. Они живут в канализации, рядом с «Маи-Маи». У одного из них Дикобраз с отрезанной лапой. Лапу они продали, чтобы из нее сделали мути. Они грозились так же поступить с Ленивцем. Раз есть предложение, то есть и спрос…
Правда, в нашем городе спрос на все. Все продается и все покупается: секс, наркотики, магия… При известной ловкости можно, пожалуй, совместить одно с другим. Так сказать, купить две вещи по цене одной.
— Мути из зоо? — Дейв понимающе свистит. — Представляю, сколько это стоит!
— Дорого стоит не все, — возражаю я. — Убивать детей ради мути — да, дорого.
Такое бывает нечасто, и все же газеты пестрят сообщениями о найденных изуродованных трупиках. Убийцы крадут детей, мучают, убивают и отрезают у них руки, ноги, пальцы, губы, гениталии… Мучают их нарочно. Считается, что чем громче кричит перед смертью жертва, тем мощнее мути. Впрочем, в моргах тоже потихоньку приторговывают расчлененными трупами. Например, считается, что рука, зарытая у входа в магазин, привлечет больше покупателей. Съеденный половой член мальчика, не достигшего пубертатного возраста, лечит импотенцию.
— Детей начинают искать сразу. Зоо, особенно бездомных, уличных, не хватится никто. Скорее всего, никто даже не заметит, что они пропали. Не знаю, дорогие или дешевые их мути…
— Это очень рискованно, — возражает Дейв.
— Наверное, дело того стоит, — говорит Мандлакази. — Некоторые выкладывают целое состояние за рог носорога или морские ушки — даже не машави. Животные зоо, возможно, обладают огромной магической силой… Мути, сделанные из них, наверное, считаются очень могущественными… Конечно, я ничего не знаю наверняка. Знаю одно: статья станет настоящей сенсацией.
Со свидетельницей мы встречаемся в просторном кафе на нижнем этаже торгового центра. Она сидит в самой дальней кабинке, жалко сутулясь. Совсем еще девчонка — на вид не больше пятнадцати, — с узкими плечиками. Сразу видно, она почти с рождения старается стать незаметной.
— Ты Роберта? — спрашивает Мандлакази, протягивая ей руку.
Девочка так быстро кивает, что можно не заметить, если в это время моргнуть. Не пожав руки, она тычет в меня пальцем и говорит:
— Только она!
— Детка, я репортер, тебе лучше побеседовать со мной. Если хочешь, поговорим с глазу на глаз, а остальные уйдут.
Девочка трясет головой:
— Только она!
— Похоже, зоо тянет друг к другу. Что ж, отлично! Подождем вас на улице. — Мандлакази протягивает мне диктофон и бурчит: — Красная кнопка справа!
— Помню, помню! Это как ездить на велосипеде. Научился — не разучишься…

Через сорок минут я выхожу на улицу и подсаживаюсь за столик к Мандле и Дейву:
— Итак, вот ее условия. Во-первых, никакой полиции. Еще рано. Может, потом тебе удастся ее уговорить. Во-вторых, она страшно напугана. Больше всего она боится возвращаться домой. Хорошо бы кто-нибудь из вас приютил ее у себя на пару ночей.
— А ты почему не можешь? — спрашивает Мандлакази.
— Потому что я живу совсем рядом с ее домом. Там, где произошло убийство. Убили ее подругу, которая, кстати, была проституткой, как и она.
— Ладно, сегодня пусть переночует у меня. Завтра что-нибудь придумаем. Если ее рассказ чего-то стоит, возможно, газета оплатит ей номер в отеле… Что она сказала об убийстве? — Мандлакази буквально задыхается, так ей не терпится услышать.
— Наверное, будет лучше, если ты послушаешь сама. Я отметила самые ценные куски, — протягиваю ей салфетку, исписанную шариковой ручкой. Ручку я позаимствовала у официанта.
— Какая умница! Настоящая журналистка!
— Может, договоримся о соавторстве? Как-то не очень вдохновляет благодарность «за ценный вклад»…
— Все зависит от того, что там у тебя.
Я проматываю запись до нужного места. Мандлакази и Дейву приходится склониться над самым диктофоном, чтобы расслышать тихий голосок Роберты, заглушаемый к тому же ревом кофемолки и звоном чашек.

Зинзи Декабрь.  Ладно, а теперь давай вернемся чуть-чуть назад. Что ты имела в виду, когда сказала «как привидение»?
Роберта Ван Тондер.  Да ведь я же вам говорю! Там как будто никого не было. Только что она нагибается поправить туфлю — у нее каблук всю ночь отламывался — и вдруг: вжик! Вжик! Вжик!
Девочка рассекает рукой воздух; ее лицо бессознательно корчится…
РВТ (продолж.).  Она вся была в крови: и голова, и руки. Она упала, ударилась о стену. Кровь фонтаном! А потом опять: вжик! Вжик! Вжик! Еще больше порезов. Кровь! Она лежит на земле и кричит, и только слышится: вжик! Вжик! Вжик!
ЗД.  А что ее Воробей?
РВТ.  Все время носился над ней как сумасшедший. Фьють-фьють… Туда-сюда!
ЗД.  Как будто он увидел привидение?
РВТ.  Как будто он увидел привидение.
ЗД.  Он пытался прогнать привидение?
РВТ.  Не знаю. Не знаю!
ЗД.  А что было потом? Ты не видела?
РВТ.  Нет. Я убежала. Я бежала, бежала и бежала, пока мне не показалось, что сейчас у меня лопнет сердце.
ЗД.  Извини, что заставила тебя снова пережить все это… Мне нужно было убедиться, что я все понимаю до конца. Значит, ты никого и ничего не видела? Ни теней, ничего вообще?
РВТ.  Нет, ничего. Один раз мелькнуло что-то серое, похожее на тень. Похожее на демона… Невидимого демона!

— О, это класс, детка! Это класс! — восклицает Мандлакази.
Следующие несколько часов мы расшифровываем запись и переводим ее на бумагу.

Глава 32

Домой я возвращаюсь в двенадцатом часу, измотанная и злая. Еще больше я злюсь оттого, что машину пришлось оставить за два квартала: у самого «Элизиума» ведутся дорожные работы. Может, нам, наконец, пустят чертову воду? Роберту приютила Мандлакази. Статья получилась хлесткая. Она наверняка вызовет большой резонанс, хотя не исключена и паника. Для меня даже работа в бульварной газетенке — уже шаг вперед. Может быть, когда все закончится, я в самом деле напишу о реабилитационных центрах для наркозависимых. Только для серьезного издания, а не журнала для мужчин…
Из-за усталости я не замечаю, что мой замок с амулетами взломан. Сажаю Ленивца на шест у двери, включаю свет и вижу Вуйо. Он сидит на моей кровати с пистолетом. Держит его расслабленно, широко расставив ноги; пистолет болтается, как пенис. Физиономия у него унылая.
И надо же так случиться — именно тут мой мобильник нарушает тишину хитом «и-Юси» под названием «Лихорадка». Мы оба вздрагиваем; рука, держащая пистолет, дергается.
— Ответишь? — спрашивает Вуйо, но я понимаю: ему вовсе не хочется, чтобы я ответила.
— Нет. Перезвоню им потом, — говорю я, притворяясь, будто мне все равно. Стараюсь унять сердцебиение. Этот рингтон у меня запрограммирован только для трех человек: Арно, Сонг и С’бу. — Чаю хочешь? — спрашиваю я. — У меня выдался по-настоящему трудный день, я бы выпила чашечку. — Я болтаю без умолку, стараясь успокоиться. Адреналин бьет по голове сильнее, чем чемпион по таэквондо. Заодно — чашек у меня в хозяйстве нет — я пытаюсь найти хоть какое-то оружие. — Ты какой любишь? Моя слабость — крепкий черный. Кстати, я ни на что не намекаю…
Все силы уходят на то, чтобы стоять к нему спиной. Я слышу, как он дергает коленом — шуршит джинсовая ткань. Впервые в жизни я вижу Вуйо не в костюме. Это-то и пугает меня больше всего.
Я рывком выдвигаю ящик со столовыми приборами и вижу кое-что похуже электронных посланий от мертвецов и даже человека с пистолетом на моей кровати. В ящике лежит большой почерневший нож для мяса с зазубренным кончиком и двумя сломанными зубцами. Нож не мой. Как и фарфоровая статуэтка котенка с игриво поднятой лапкой, также почерневшая — от чего? От ржавчины? Нет, это не ржавчина… Совсем не ржавчина! В голове дурацкая мысль: «Неужели я могу держать в руках орудие убийства?» Я громко, до икоты, хохочу.
— Твой? — спрашиваю я у Вуйо, держа нож за кончик, как дохлого таракана.
— Не вынуждай меня убивать тебя, — устало отвечает он.
— Ты собираешься застрелить меня из-за моей рассылки?
— Кое-кому доставалось и за меньшие грехи. Нет, девочка, я собираюсь застрелить тебя, потому что из-за тебя страдает моя репутация. Положи нож! — Он целится мне в голову.
Я следую его указаниям и все же тупо спрашиваю:
— Ты точно не хочешь чаю?
Мама непоколебимо верила в силу чая. Кроме того, чайник у меня тяжелый, прочный. От него не ждешь ничего дурного — как, например, от ножа. Я решаю рискнуть, поворачиваюсь к рабочему столу, тянусь к старомодному металлическому чайнику. Но тут Вуйо одним прыжком оказывается рядом, рывком разворачивает меня, хватает за горло и притискивает к рабочему столу.
— Нет, блин, не хочу я твоего долбаного чая! — злобно шипит он, брызгая слюной мне в лицо. Приставляет ствол к моей щеке. — Отдай мои деньги!
Я хватаю чайник, но он бьет меня коленом между ног. Перед глазами мелькает белая вспышка. Слышу лязг металла о линолеум.
Вуйо отпускает мое горло, и я оседаю на пол у кухонного шкафчика, стараясь вспомнить, как дышать. Он бесстрастно наблюдает за мной, а потом засовывает пистолет в задний карман джинсов. Наверное, убивать раздумал. Решил избить до полусмерти, и все.
— У меня не… Я же отдала… — хриплю я. Он бьет меня по лицу тыльной стороной ладони, костяшками пальцев рассекая скулу.
— Ты погубила мою репутацию! Вставай. Я сказал, вставай! — Вуйо рывком поднимает меня на ноги.
— Я же отдала тебе долг! — Губы у меня в крови.
— Думала, меня можно одурачить? Забыла, с кем ты имеешь дело?
— Что случилось? Погоди… — Не выпуская моей руки, он бьет меня кулаком в живот. Я сгибаюсь пополам, но он не дает мне упасть на колени. — Что случилось? Деньги фальшивые, вот что! Все до последней синей купюры!!!
— Я не знала! Вуйо, клянусь, это подстава! Меня подставили!
— Как я устал от твоей болтовни! — говорит Вуйо и лезет в задний карман джинсов. Но пистолета так и не вытаскивает, потому что на него с потолка обрушивается Ленивец. Под тяжестью взбесившегося мехового клубка Вуйо падает. Он роняет пистолет, который откатывается под кровать. Я пытаюсь дотянуться до него, передумываю и бегу в другую сторону.
Услышав визг Ленивца, я замираю на месте. Как статуя — девушка с чайником. Крепче сжимаю его и медленно поворачиваюсь. Вуйо выкручивает лапу Ленивцу, наступив ему коленом между лопатками. Лицо и шея Вуйо исцарапаны. Несмотря на то что Ленивец — травоядный, он умеет больно кусаться. Выдрал у Вуйо из щеки кусок мяса.
— Вуйо, если ты сломаешь ему лапу, я тебе на хрен череп расколочу! Как гнилой орех! — кричу я.
Вуйо задумывается. Ленивец хнычет и извивается, пытаясь высвободить лапу. Наша с ним связь односторонняя. Но хотя его боль мне и не передается, я все понимаю по выражению его морды.
— Пат! — мрачно произносит Вуйо, вытирая кровь из-под носа.
У меня руки чешутся врезать ему тяжелым чайником по башке. С трудом преодолеваю искушение.
— Давай сделаем перезагрузку! — сквозь зубы говорю я.
— Что?
— Начнем заново с того места, где остановились раньше.
— Невозможно!
— Кто знает, что деньги фальшивые?
— Я.
— Кто еще?
— Больше никто… пока! — Он раздвигает губы в подобии улыбки.
— Двести тысяч, — предлагаю я.
— Четыреста пятьдесят!
— Не сходи с ума!
— Будь на твоем месте кто-то еще, девочка, ты была бы уже покойница!
— Но я — ценное приобретение!
— Ты — ценное приобретение, — соглашается Вуйо, выпуская Ленивца.
Ленивец взвизгивает от облегчения и ползет ко мне. Одной рукой я подхватываю его, но чайник по-прежнему не выпускаю.
— Убирайся!
— Отдай мою пушку!
Я смеюсь:
— Запиши ее на мой счет, козел!
Ладно, пусть я — ценное приобретение. И такая же лохушка, как и те, кого я ловлю для их сраного Синдиката. Если бы Вуйо на самом деле хотел примерно наказать меня, ему бы только и надо было, что пристрелить Ленивца. И даже… черт побери, выкинуть его в окно, сэкономить пулю! Но он побоялся рисковать, призывать на свою голову Отлив, становиться зоо. А сейчас он в выигрыше: получил от меня все, что хотел, утроив мой долг.
Снаружи слышится шум. Хлопают двери. Шаги. Мимо двери пробегает ребенок, крича:
— Полиция! Полиция!
В нашем доме своя система раннего оповещения.
— Ты вызвала копов?! — недоверчиво спрашивает Вуйо и косится в сторону кровати, под которой валяется его пистолет. Он не знает, что делать дальше.
— Не я, а те, кто подсунул мне нож… И те, кто всучил мне фальшивые деньги!
— Уж если ты наживаешь врагов, то по-крупному. — В голосе Вуйо слышится восхищение.
— Лучше сматывайся, пока копы не нагрянули.
Он шутливо отдает мне честь:
— До связи!
Вуйо выскальзывает в общий коридор. Жильцы мечутся, как тараканы. Проститутки, наркодилеры и торчки спешат уйти отсюда.
Я хватаю кухонное полотенце, заворачиваю в него нож и фарфорового котенка и швыряю в сумку. Оди решил подстраховаться! С другой стороны… миссис Лудицки они убили еще до того, как втянули меня в свои игры. Значит, сейчас они подставляют меня ради чего-то другого. Что может быть хуже, чем до смерти изрезать старуху в ее же собственном доме?
Ленивца я приматываю платком к животу. Теперь у меня пузо, как у беременной. Чтобы скрыть заметную выпуклость, надеваю поверх платья старую футболку Бенуа. Футболка сохранила его запах. Я вдыхаю запах мужского пота и травяного бальзама и выбегаю на лестничную площадку.
В общем шуме и гаме выделяется один голос:
— Вон она! Вон она!
Д’Найс, подлюга! Не оглядываясь, бегу вперед и втискиваюсь в дверной проем сгоревшей квартиры номер шестьсот пятнадцать.
К тому времени, как копы врываются на мою кухню с облезлыми трубами и разбитой раковиной, я спрыгиваю в дыру в полу и оказываюсь в пятьсот двадцать шестой квартире. Но на лестницу не выхожу. Пробегаю по переходу и вылезаю на пожарную лестницу через окно пятьсот седьмой квартиры в «Аурум-Плейс». С грохотом спускаюсь вниз. Пожарная лестница не доходит до земли; приходится прыгать. Я ведь говорила — я мастер срезать дорогу! Пробегая мимо сточной канавы, незаметно выкидываю туда сверток с ножом и статуэткой.
Полицейская мигалка освещает дом, как стробоскоп. У парадного входа четыре машины; видимо, еще две стоят с другой стороны. В Хиллброу полицейские поодиночке не ездят. И дубинки здесь мало помогают. К нам приехал целый отряд в бронежилетах и защитных шлемах. Все вооружены до зубов. Приятно видеть, что они относятся к своей работе всерьез. Пусть даже речь идет о зверском убийстве старушки от рук рецидивистки-зоо с Ленивцем. К месту происшествия подкатывает и фургон местного телеканала; он паркуется на площадке, предназначенной для экстренных служб.
Я использую фургон как прикрытие и обхожу его с грацией беременной бегемотихи. К сожалению, глазастая девушка-репортер замечает меня; оператор разворачивает в мою сторону объектив камеры. К счастью, вскоре девица замечает нечто еще более интересное — миссис Хан и ее дети вопят и визжат, а крепкий полицейский выводит их из дома, сжимая в кулаке целую стопку фальшивых паспортов. Я крадучись выхожу из-за фургона, миную ограждение с надписью «Дорожные работы» и переулками добираюсь до своей машины.
«Капри» способен разогнаться до ста сорока километров в час — совсем неплохо, если учесть, что я виляю из ряда в ряд, как гонщик Айртон Сенна на амфетаминах. При этом я еще ухитряюсь прослушать записи на автоответчике и набрать номер Арно. Я слушаю длинные гудки.
«Алло! Алло! — шипит голос Арно. — Зинзи, вы дома? Отзовитесь! Они здесь… Они настоящие! Хуже, чем зомби! Призраки… демоны, привидения, мать их! Да отзовитесь же! Ответьте! — Арно дышит шумно и часто-часто, как любитель дурацких розыгрышей по телефону, которого накрыл приступ астмы. Его дыхание становится все тяжелее. Потом я слышу, как распахивается дверь. — Ах ты…» — говорит Арно. Потом я слышу крик, скрежет — и негромкий стук. Так стучат пятки, если человека волокут по полу.
Запись обрывается.
На посту охраны перед жилым комплексом Мэйфилдз никого нет. Я слышу издали вой сирен; в неестественно бледное оранжевое небо поднимаются клубы черного дыма. Я ныряю под шлагбаум, и меня ждет еще один мерзкий сюрприз. Я вижу собственную нечеткую фотографию, сделанную веб-камерой в последний раз, когда я здесь была. Кто-то не пожалел времени и усилий, чтобы состряпать объявление:

«ВНИМАНИЕ, РОЗЫСК! 
Будьте бдительны! Эта женщина, Зинзи Декабрь, убийца и опасная преступница. Ездит на оранжевом „форде-капри“. У нее есть Ленивец. Если увидите ее, немедленно вызывайте охрану и полицию!»

Я срываю объявление, комкаю его, кнопкой поднимаю шлагбаум и заезжаю на территорию поселка. Еду на вой сирен. На ухоженном газоне стоит машина скорой помощи, повсюду пожарные расчеты и полицейские машины. Останавливаюсь за каретой скорой помощи и прикрываю себя и Ленивца капюшоном. Изображать беременную не так легко!
— Пригнись! — велю я Ленивцу, моему собственному личному горбу, и бегу вперед.
У секции «Эйч–4–303» передо мной разворачивается зрелище проигранной битвы. С таким же успехом пожарные могут тушить пожар и просто помочившись на него. От дома остался один обгорелый каркас. Из окна второго этажа вырываются ярко-оранжевые языки пламени. Там комната С’бу. От дома пышет жаром. Толпа зевак жмется поодаль, на подстриженном газоне. Почти все выскочили из дому в чем были — в пижамах, ночных рубашках…
— Пресса! — кричу я, проталкиваясь к двум трупам под брезентом. Один — взрослый. Второй — толстый подросток. Из-под брезента высовывается рука. Когда я вижу розовых роботов-обезьянок на рукаве, сердце у меня екает так сильно, что я едва не давлюсь. — Где остальные дети? — кричу я охраннику.
Он вообще-то должен сдерживать зевак, но такое впечатление, что он контужен. Как завороженный смотрит на огонь и ничего не слышит. У всех на глазах пожарный вытаскивает из груды пепла обуглившийся труп. Он рассыпается у него в руках. Тоненькая девичья фигурка в еще дымящихся лиловых ковбойских сапожках…
— Здесь еще один! — доносится голос изнутри.
— Убирайтесь отсюда! — кричит на меня пожарный, мигом выводя охранника из транса. Но когда я поднимаю руку, словно хочу извиниться, я мельком замечаю в толпе кое-что еще. Я вижу Тень. Над толпой витают клубки потерянных вещей, но среди нитей что-то движется, мечется. Как призрак, демон или привидение.
— Вам здесь нельзя, уходите отсюда, — говорит охранник и тащит меня прочь. — Что с вами такое? Идите отсюда!
— Извините… — бормочу я, покорно позволяя увести себя к остальным зевакам, которые бессознательно пятятся от демона, раздвигаясь, словно волшебное море, чтобы пропустить его к стоянке.
Я гонюсь за демоном, расталкивая зевак и соображая на бегу. Вокруг меня кружатся обрывочные образы… Только, как после убийства миссис Лудицки у дверей ее дома, это уже не просто образы. Они сменяются очень быстро. Сломанная барабанная палочка, на которой нацарапано название группы. Девичьи трусики-шортики с красной кружевной оторочкой. Оранжевые электронные часики на пластмассовом ремешке. Часики висят на шее куклы. И растрепанная книжка с позолоченным деревом на обложке…
— Амира, я знаю, что ты здесь! — кричу я.
Иногда я вижу ее, но она все время выцветает — как будто передо мной раскручивается процесс проявки фотографии наоборот. Амира, по-моему, не столько меняет свет вокруг себя, сколько воздействует на восприятие окружающих. То есть она умеет казаться совершенно незаметной. На нее просто не обращают внимания — взгляд скользит мимо, внимание рассеивается. Кажется, что в ее сторону не стоит даже смотреть. Да и я ее не заметила бы, если бы не порванная книжка. Я стараюсь ухватиться за нее покрепче, но толпа мне сопротивляется.
— Эй, вы что?
— Что случилось?!
Кто-то хватает меня за руку. Я узнаю официанта из ресторана при гольф-клубе, который не хотел меня обслуживать.
— Я вас знаю!
Я делаю шаг ему навстречу, кручу ему руку и одновременно сильно дергаю ее вниз. Ребром другой ладони сильно бью официанта по шее. Он кашляет и выпускает меня. Какие еще статьи уголовного кодекса я успела нарушить сегодня? Да какая разница, скорее всего, меня все равно посадят. Я поворачиваюсь и бегу к машине; сзади кричат люди.
Я с визгом трогаюсь с места. «Капри» сносит шлагбаум, как сердце влюбленного подростка.

Глава 33

Атмосфера в машине сгущается; наверное, такая же плотность у умирающей звезды. Бенуа молчит; он смотрит в окно на фонари, которые проносятся мимо. Я подобрала его у Центральной методистской церкви. Он не возражал, ни о чем не спрашивал, не пробовал убедить меня, чтобы я обратилась в полицию. Наоборот, он сам предложил переодеться в форму, чтобы проникнуть куда надо — на тот случай, если рядом с будкой охранника мы увидим еще одно объявление о розыске опасной преступницы.
Отраженный свет падает на медную табличку с именем, словно невысказанное обвинение. Молчание Бенуа тяжело давит на меня. Он не говорит, что я сейчас ставлю под угрозу и его статус беженца, и надежду на то, что он с семьей сможет начать здесь новую жизнь. Вместо него все говорит Мангуст, сидящий у него на коленях. Он не сводит с меня своих глазок-бусинок. Его глазки говорят: «Все наркоманы бессовестные подонки! Не успеешь оглянуться, как они нанесут тебе удар в спину».
Я останавливаюсь за несколько кварталов до нужного места, в тихом переулке. Вокруг царит тишина. Птицы проснутся и запоют только где-то через час. А пока город мечты спит.
— Дай мне десять минут, — говорит Бенуа.
Я протягиваю ему пакет с жареной курицей по-лагосски; он выходит из машины и прогулочным шагом идет к будке охраны, жуя на ходу. Еда — не столько взятка, сколько маска. Кто заподозрит в чем-то нехорошем человека, жующего курицу? Тем более что на человеке форма с эмблемой охранной фирмы «Часовой» и именным беджем!
Фары проезжающих машин ненадолго выхватывают Бенуа из темноты и проносятся мимо; нет ничего необычного в том, что люди гуляют в три часа ночи. Похоже, Йоханнесбург населяют два различных вида существ: машины и пешеходы.
Еще сорок две минуты до официального пересменка в четыре. Задача Бенуа — убедить своего «предшественника» уйти домой пораньше. И дело не в том, что он так рвется поскорее на работу. Просто всем хочется прогуляться не спеша, перекусить после трудового дня…
На то, чтобы оставаться в машине, у меня уходит вся сила воли. Наконец, охранник хлопает Бенуа по плечу и уходит в противоположную от меня сторону, к проспекту. Если он думает, что в такое время там можно поймать такси, значит, он еще верит в чудеса. До прихода настоящего сменщика всего двадцать восемь минут. Через двадцать минут придет настоящий сменщик и заподозрит неладное.
Мангуст вприпрыжку бежит по улице к машине. Я открываю дверцу, он запрыгивает на сиденье и тревожно верещит.
— Да, я знаю, я видела, как он уходил.
Я включаю передачу и еду к будке охраны за Бенуа. Увидев камеры видеонаблюдения, тихо ругаюсь, но поделать ничего нельзя. Уже слишком поздно.
Ворота, ведущие к дому Хьюрона, трудностей почти не представляют. Бенуа знает массу способов, какими мерзкие взломщики ломают средства защиты — их учили на курсах подготовки охранников. В том числе можно, как сейчас, просто снять ворота с петель с помощью домкрата.
Машину я ставлю в нескольких кварталах — наверняка здесь есть и отряды самообороны, и пусть они лучше ищут злоумышленников в другой стороне. Стараясь не выходить из-за деревьев, мы проходим в сад. Особняк Оди ярко освещен. Свет горит во всех окнах, как будто у него вечеринка. Ленивец стискивает мне плечи лапами.
Мы идем на шум в сторону гаража. Я снова вижу сбоку «даймлер». Двойные двери открыты нараспашку. Изнутри на дорожку падает свет; он освещает телохранителя Джеймса. Он возится в бронированном багажнике «мерседеса».
Бенуа жестом приказывает мне оставаться на месте, а сам осторожно подходит к Джеймсу. Тот вздрагивает, но обернуться не успевает: Бенуа обрушивает ему на голову тяжеленную крышку багажника. Бьет раз и еще раз, потом наклоняется, хватает Джеймса за ноги, запихивает его в багажник и захлопывает крышку. Из багажника доносятся крики и глухие удары.
— Запри на ключ! — приказывает Бенуа. Таким я его еще не видела.
Я обегаю машину спереди и вытаскиваю ключи из замка зажигания. Руки у меня дрожат; я с трудом запираю багажник. Джеймс колотит по крышке все сильнее. Попятившись, я спотыкаюсь об удлинитель и едва не падаю. Удлинитель подключен к хирургической пиле — такими ампутируют конечности. Пила лежит рядом с машиной. Рядом я вижу еще три пилы разного размера, а также топор и кусачки. Все разложено очень аккуратно, готово к работе. У задней стенки гаража стоит морозильник с откинутой крышкой.
— Кто такой этот Оди Хьюрон? — спрашивает Бенуа. Мангуст застыл, поднял вверх одну лапу, нюхает воздух, усики у него дрожат.
— Н-не знаю… — с трудом отвечаю я, преодолевая тошноту. Я вспоминаю пистолет Вуйо, который валяется у меня под кроватью. — Он там не задохнется? — Я оглядываюсь на «мерседес».
— А тебе не все равно? — Бенуа вынимает из кобуры дубинку. — Ну что, пошли в дом?
— Только бы они были еще живы! — Я стараюсь взять себя в руки. — Давай обойдем с той стороны.
Мы обходим дом, прячась за кустами. Одуряюще сладко пахнут брунфельсии — вчера-сегодня-завтра. Сердце у меня бешено скачет в ритме драм-н-бас. Онемевшие руки как будто покалывает мелкими иголочками. Мелкая моторика первой реагирует на страх… Что поделать? Закон эволюции…
Из патио слышатся голоса, но, раздвинув кусты, мы видим только Кармен. Она в темных очках лежит у бассейна в шезлонге. Фонтан включен; вода плещет в бассейн из вазы, которую держат каменные девы. Из-под воды, из-под слоя перегнивших листьев на поверхность пробивается мертвенно-белый свет. В нем отчетливо видны все прожилки на мраморе.
Кармен беседует с радио и время от времени взмахивает рукой, как будто дирижирует невидимым хором.
— Похоже, в кино даже мороженого не подают, — говорит она. В тени ее лицо кажется загадочным.
Подойдя поближе, я вижу, что ее солнечно-желтый атласный халат весь в пятнах крови, как если бы она попробовала окрасить его в красный цвет вручную. Под шезлонгом дрожащий сверток, завернутый в полотенце.
На столе рядом с Кармен перочинный ножик и пустой бокал для мартини.
— Ребятки и зверятки, котятки и зубатки… — нараспев произносит она.
Заметив нас, Кармен приподнимается на локтях и весело говорит:
— А! Вы пришли насчет коллекции? — Она снимает очки. Если глаза — зеркало души, то ее душа — настоящий Чернобыль. — Потому что в этом сезоне мех опять вернулся в моду!
Застекленные двери, ведущие в дом, раздвигаются, и появляется Мальтиец. Он несет два бокала с мартини. Его Пудель бежит за ним по пятам. Пудель рычит, и Мальтиец морщится:
— Ах, извините, не знал, что вы придете в гости! Не то непременно угостил бы и вас!
— А как же запрет на стимуляторы? — спрашиваю я.
Бенуа рядом со мной весь напружинился; он готов к действию. Я кладу руку ему на плечо.
— Жертвам можно, — говорит Мальтиец. Он ставит бокалы на стол, подсаживается к Кармен и гладит ее по ноге. — Это как вода в бутылках: самая лучшая — из чистого источника.
— А с ней что? — спрашивает Бенуа, еле сдерживаясь. Он так крепко сжимает дубинку, что от напряжения у него дрожит предплечье.
— Она сама с собой это сделала, мквереквере. Она сидит на очень сильном диссоциирующем лекарстве.
— Чем вы ее кормите? Мидазоламом?
— Смешанным с кетамином плюс еще одно фирменное средство — чтобы она не вырубалась. Мы тут играем… Покажи им, Кармен!
— Опять? — капризно тянет она.
— Опять, детка. — Мальтиец гладит ее по животу через халат. — По-моему, здесь ты кое-что пропустила.
Кармен жалобно вздыхает, хватает со стола перочинный ножик и втыкает его себе в бок. Вытаскивает, с интересом разглядывает окровавленный кончик. Похоже, она совсем не чувствует боли. Из раны течет кровь.
— Не так все ужасно, правда? — спрашивает ее Мальтиец.
— Добрый вечер, Пасадена, — напевает Кармен, кивая в знак согласия.
— А здесь? — Он обводит участок кожи над ее коленной чашечкой.
— Хватит! — говорит Бенуа.
— Веселье только начинается. Вы уже знакомы с Кроликом Кармен? — Мальтиец лезет под шезлонг и за уши вытягивает оттуда дрожащего Кролика. Тот в ужасе зажмуривается; нос у него испуганно дергается.
— Мы все думали, что Кармен станет следующим Стрелком. Зоозвезда — это так круто! Быть зоозвездой — гораздо круче, чем танцевать у шеста. А потом выяснилось, что Стрелок — не настоящий Стрелок, если вы понимаете, о чем я. Кстати, тут вы виноваты. Оди и Кармен было очень хорошо вместе. А потом заявились вы со своими нелепыми обвинениями!
— Похоже, не такие уж они и нелепые, — говорю я. — Где дети?
— Уплываю, уплываю, уплываю! — мурлычет Кармен.
Мальтиец делает вид, будто не слышал вопроса.
— Тебе понравился мой подарок? Нож такой приметный… И раны оставляет такие… глубокие!
— Пожар в Мэйфилдсе вы тоже собирались повесить на меня?
— Тебе должно быть стыдно! — ухмыляется Мальтиец. — На том пожаре погибли трое подростков! После того как одна психопатка-зоо исколола их ножом!
— Я видела только два трупа. — Я стараюсь говорить спокойно и ровно.
— Не волнуйся, еще одного найдут, когда проберутся внутрь. Он обгорел до неузнаваемости.
— Но ведь там — не Сонг и С’бу, верно?
— Угадала! Там парочка несчастных беспризорников, похожих на «и-Юси» по приметам. Мы постарались минимизировать ущерб… Подобрали их на улице вчера вечером. Пару часов ублажали их всем, чем можно. Дали поиграть на игровой приставке, накормили едой из «Макдоналдса». А потом облили бензином. Таким же, кстати, какой стоит в полупустой канистре у тебя дома, под раковиной. Ты уже нашла бензин — или только нож?
— Вам никто не поверит!
— Не поверит, вот как? Психопатка-зоо, наркоманка, убившая родного брата! Настолько одержима знаменитостями, что выдала себя за журналистку из музыкального журнала, чтобы подобраться поближе к близнецам! Вся квартира бедной миссис Лудицки в ее отпечатках пальцев; она украла у старушки статуэтку котенка, как трофей… Вы шутите? Лучше начинайте обдумывать последнее слово подсудимого… Вы станете любимицей репортеров!
У меня кружится голова. Я облокачиваюсь о стол, пытаясь сдержать приступ тошноты.
— А кстати, что вы здесь делаете? — Мальтиец покачивает бокал с мартини. Отпивает глоток. — Разве вам сейчас не положено находиться в бегах?
— Где они? — спрашивает Бенуа.
— Настоящие близнецы? Ах, милый, они уже внизу и готовятся… Возможно, уже начали.
При слове «начали» Кармен снова надевает темные очки и хладнокровно втыкает нож себе в ногу над коленом. Нож застревает и подрагивает; она как ни в чем не бывало ложится на спину и отпивает глоток мартини.
Бенуа не выдерживает. Подходит, чтобы выхватить нож, но Мальтиец оказывается проворнее. Когда он выхватывает нож из раны, Кармен дергается.
— Тоже хочешь поиграть? — спрашивает Мальтиец, прикладывая плашмя к щеке окровавленное лезвие. — Не скрою, это моя любимая игра!
— Где внизу? В доме? — спрашиваю я. Кое-что гораздо важнее Кармен и даже постановочного убийства четырех человек.
— Мне тоже нужно пойти к ним. Я им нужен.
— Собираетесь еще кого-нибудь прирезать?
— Ах, дорогуша, я всего лишь магическая батарейка, которая делает ритуал действеннее. Неужели вы не заметили, что ваше шави проявляется ярче, когда я рядом?
— «Невидимый демон»!
— Объединенные усилия, — кивает Мальтиец. — Туманная оболочка Амиры без меня никуда не годится. Правда, художественной резьбой мы с ней любим заниматься вместе. Но мы напрасно теряем время. Пора принести в жертву детей и отправиться в краткосрочный отпуск… Иди сюда, иностранец! — зовет Мальтиец Бенуа, размахивая ножом. — Похоже, тебе уже приходилось участвовать в собачьих боях.
Он бросается на Бенуа. В тот же миг рычащий Пудель прыгает на Мангуста. Истерически тявкая, он валит Мангуста на спину, кусает его в живот, в морду. Пуделиный нос в крови. Мангуст извивается и лягается, оскалив зубы от боли, но не издает ни звука.
В левой руке Мальтийца неизвестно откуда появляется еще один нож; когда Бенуа бьет его по ребрам дубинкой, тому удается резануть его по лицу. Лезвие скользит по подбородку и вверх, по щеке.
Я трясу Кармен за плечи:
— Скажи, в доме есть оружие?
— Нет-нет-нет-нет-нет! — Она бешено трясет головой из стороны в сторону, как будто у нее припадок.
Я отпускаю Кармен; она сгибает колени, хватает своего Кролика и прижимает к груди, как ребенок мягкую игрушку. Потом отпивает глоток из бокала и смотрит на меня с таким видом, словно я собираюсь все у нее отнять. Ленивец взволнованно попискивает.
— Отстань, я думаю! — огрызаюсь я.
Мангуст вдруг лягает Пуделя задними лапами и пытается оседлать его. Звери катаются по полу. Мангуст получает преимущество. Он привык убивать змей, а сейчас перед ним всего лишь маленькая мерзкая собачонка. Он вцепляется визжащему Пуделю в горло.
Люди тоже не отдыхают. Бенуа и Марк ходят кругами, не сводя друг с друга глаз. Бенуа что есть мочи бьет Мальтийца в грудину дубинкой, стараясь удержать его на расстоянии. Тот пятится назад, притворившись, будто споткнулся, но это уловка. Когда Бенуа кидается к нему, Мальтиец неожиданно уклоняется от удара, колет Бенуа ножом в бок и отпрыгивает назад, оказавшись вне зоны досягаемости. Я подхожу к Мальтийцу сзади и бью его по затылку тяжелым металлическим стулом.
К сожалению, череп у Мальтийца крепкий. Я надеялась совсем вырубить его, но он всего лишь спотыкается, роняет нож и, схватившись за затылок, в бешенстве кричит:
— Ах ты, сучка! Я еще до тебя доберусь! — Он начинает разворачиваться, но Бенуа с силой бьет его дубинкой в висок.
Мальтиец падает. Кармен тихонько повизгивает от удовольствия.
— Сегодня я весь вечер жду чего-то… — радостно напевает она.
Марк приподнимается, но Бенуа бьет его ногой в коленку. Марк падает под шезлонг. Я бросаюсь вперед, прижимаю коленом его спину и зову Бенуа. Тот достает толстые шнуры — для сотрудников «Часового» они часто оказываются полезнее наручников и потому входят в экипировку, — и мы вместе связываем Мальтийцу запястья и лодыжки, а потом привязываем его к тяжелому металлическому столу. Пудель рычит и пытается укусить меня за пальцы, но Бенуа успокаивает его, треснув дубинкой по шее; я обвязываю морду шавки веревкой и прикрепляю за ошейник к стулу.
— Крутом вода! — поет Кармен, показывая на бассейн. — И жажда, жажда!
Снизу вдруг поднимается огромная тень. Слабый свет скрывается под нею. На поверхность вырывается нечто мертвенно-белое, чешуйчатое. Оно подпрыгивает, разевает пасть, и хватает Бенуа — тот даже закричать не успевает. Потом существо, похожее на мерзкого динозавра, снова ныряет в воду. Меня обдает ледяными брызгами; я передергиваюсь. Бенуа исчезает, как будто его никогда не существовало. Только расходящиеся круги на поверхности напоминают о том, что здесь кое-что случилось.
— Рыбка хвостиком вильнула… — поет Кармен, хлопая от радости в ладоши.

Глава 34

Ничего не успев сообразить, я тоже прыгаю в бассейн. Вода такая холодная, что у меня перехватывает дыхание. Мангуст тяжело плюхается в воду рядом со мной и визжит. Мангусты не умеют нырять — ему придется вернуться. Раздвигаю пальцами осклизлые листья. Ленивец цепляется за мою шею в полном ужасе. Надеюсь, он умеет задерживать дыхание. Я набираю в грудь побольше воздуха и ныряю в мертвенно-белый полумрак, освещаемый откуда-то снизу. Я вижу на дне бассейна, в самой глубокой части, туннель, уходящий вбок. Туннель широченный — там спокойно уместится и грузовик. Зато в туннеле кромешная тьма, как будто меня уносит Отливом. Вода давит на барабанные перепонки. Тупая головная боль сменяется резкой, острой. Туннель поворачивает вбок, как колено трубы в унитазе, и я оказываюсь в бесчеловечно-черном, холодном пространстве. Я слышу вдали музыку; что-то шлепает по воде. Легкие у меня горят. С трудом выныриваю на поверхность. Оглядываюсь по сторонам. Я в какой-то подземной пещере.
Гремят басы. Из динамиков льются сладкие голоса «и-Юси»:

Ты пронеслась мимо меня…

Что-то снова шлепает по воде — громко, словно здесь ведут взрывные работы. Чудище выпрыгивает из воды, изгибается в воздухе и плюхается назад. В его челюстях обмякший Бенуа. Вблизи я наконец-то вижу, что передо мной не динозавр, а громадный крокодил-альбинос. Он собирается утопить свою жертву.
Я. плыву к нему, но Ленивец хватает меня за предплечья, пытается задержать. Он, конечно, прав. Я никак не могу прервать чудовищную пляску смерти. Плыву наугад в темноте. Стараюсь взять себя в руки и понять, что происходит. Слышу ритмичные удары мощного хвоста.
Глаза постепенно привыкают к темноте. Пещера метров двадцати в диаметре. Она явно не природного происхождения — многое здесь сделано руками человека. На стенах динамики, из которых поют «и-Юси». Из воды наверх ведет лестница. Ступени очень крутые. К лестнице из воды подводит узкая бетонная площадка, похожая на пирс. Наверху, над лестницей, горит голая неоновая лампочка. Я чувствую запах сырого камня и гниения. Так пахнет вода из-под цветов, которую забыли вылить из вазы.

Ты украла мое сердце…

На верхней площадке лестницы стоит голый по пояс Оди Хьюрон. Он в одних шортах, над которыми нависает его круглый живот. Под мышкой у него кобура.
Близнецы, совершенно голые, скованы за руки наручниками. Они стоят, слегка пошатываясь. У них совершенно пустые глаза. Чуть в стороне я вижу старомодную деревянную мясницкую колоду. Рядом с ней возится Марабу; она расстилает на колоде одноразовую простыню. У ног Марабу большая клетка — в такой уместится собака среднего размера. Но в клетке не собака, а какое-то другое существо. Млекопитающее с бурым мехом… Рядом с непонятным зверем вижу трепещущий комочек перьев.

Любовь не с первого взгляда — с первого мига!
Я тебя не отпущу, я свой шанс не упущу!

Хьюрон кричит, обращаясь к Крокодилу в воде:
— Лучше пусть это будет не Кармен!
Он хохочет, а потом оборачивается к Марабу:
— Иди посмотри, что у него там.
— Марк контролирует ситуацию, — отвечает Марабу.
— Тогда где он, черт побери? И кто там? — Хьюрон тычет рукой в сторону воды.
Я замираю от ужаса: мне кажется, что он показывает на меня. Но он меня не видит. Он тычет пальцем в чудовище, которое сжимает в пасти Бенуа.
Марабу пожимает плечами:
— Кем бы он ни был, опасности он больше не представляет!
— Скорее, ты, ящерица-переросток! — орет Хьюрон. — Нам пора начинать!

Ты промчалась мимо в такси…

Ленивец испуганно попискивает мне в ухо.
— Все в порядке, приятель, они нас не видят. — Очень хочется надеяться, что нас и правда никто не заметил. Ленивец тихо всхлипывает от страха.

Я напрасно пытался привлечь твой взгляд…

Я осторожно бреду во мраке вдоль стены. Нахожу выступающий из кладки камень. На него можно опереться. Ленивец, весь дрожа, вскарабкивается на него.
— Начать надо с животных, — говорит Марабу. — Вдруг заявятся еще какие-нибудь незваные гости?
— А как же наш Энерджайзер? Разве он нам не нужен?
— Хватит и близнецов. Двойной эффект…
— Да, да, да, тут ты специалист, детка. Я сделаю все, что ты скажешь, — говорит Хьюрон. — Давай начнем веселиться!
— Начнем, — отвечает Марабу и открывает клетку. Она вытаскивает оттуда длинноухое существо с длинным рыльцем. Я догадываюсь, кто это. Трубкозуб Патрика Серфонтейна! Он еще жив. Марабу берет с колоды мачете.

Но ты смотрела мимо, не видела меня.
А теперь одна мысль о тебе помогает мне жить…

Промежутки между ударами крокодильего хвоста по воде все длиннее. Чудовище высовывает голову и яростно мотает ею из стороны в сторону, словно проверяя, жив его пленник или нет. Бенуа не шевелится. Его правая рука безвольно свисает к воде. Крокодил опускает голову в воду и уходит на глубину, утаскивая Бенуа с собой.

Детка, я захвачен-захвачен-захвачен любовью!
Детка, я захвачен-захвачен-захвачен любовью!

Я набираю в грудь побольше воздуха и ныряю. Мне нужно отыскать свою драгоценную потерю! Меня окружает тьма цвета черного чая. Вода искажает звуки. До меня доносится буханье басов и тонкий, пронзительный визг.

…захвачен-захвачен-захвачен…

Подавив страх, клаустрофобию и тошноту, я ныряю следом за тонкой нитью.
Внизу сильное течение. Ко мне в темноте подплывает что-то огромное. Я не вижу, но чувствую, как оно разевает пасть; заставляю себя забыть о страхе, который подталкивает меня к поверхности. Чудовище шлепает грязно-белым хвостом. Меня царапает чешуя. Хорошо, что не сломал ребра!
Нельзя отдаляться от него! Нельзя! Проплываю еще пару метров, а может, пару миль и ударяю запястьем о камень. Хватаюсь за него, ощупываю руками, как слепая ощупывает лицо прохожего. Нахожу выемку в каменной кладке. Засовываю туда руку и чувствую что-то мягкое, осклизлое. Что-то распадается от моего прикосновения… Ничего не могу с собой поделать. Из меня вырывается крик. Я кричу под водой, расходуя драгоценный воздух.
Приказываю себе сейчас же, немедленно взять себя в руки. Снова щупаю находку. Она мягкая и рыхлая, как мокрый хлеб, но под рыхлой оболочкой что-то твердое. Кость? Нет, гипс! Два пальца прибинтованы друг к другу… Из мрака выплывает лицо Роналдо — раздутое, неузнаваемое. Но сейчас я ко всему готова.
Плыву дальше, ныряю глубже, ищу Бенуа, боясь обнаружить здесь, во мраке, еще что-нибудь. Провожу рукой по каменной стенке, нащупываю еще одну нишу, в которую затиснуто человеческое тело. Ненадолго выныриваю, соображая, кто может находиться под водой и как его достать. Тело в рубашке; от нее, как крошечные рыбки, отделяются пузырьки воздуха. Я протягиваю руку и натыкаюсь на гладкую, словно пластмассовую, поверхность. Это Бенуа! У него на шее рубцы после ожогов…
Дергаю его, но рука застревает в расщелине. У меня заканчивается воздух. Перед глазами плывут черные пятна. Изо всех сил упираюсь ногами в каменную стенку и дергаю. Освобождаю его плечо. Оно как-то странно изогнуто. Похоже, вывих. А может, перелом? Дергаю еще сильнее, и Бенуа свободен. Но следом за ним из расщелины выплывает и тело Роналдо. В ужасе отпихиваю раздутый труп вышибалы ногой. Нога вязнет в его животе. Изо рта Роналдо выходят пузыри; голова болтается из стороны в сторону, руки раскинуты, как будто он собирается вознестись на небо. Остаточные газы выталкивают его тело на поверхность.
Бешено работая ногами, я всплываю следом за Роналдо. Очень болит бок — наверное, все-таки крокодил сломал мне ребро. К тому же довольно тяжело волочить за собой бывшего любовника, пусть и под водой. Он как-никак весит девяносто пять килограммов! Легкие уже не просто горят; их как будто жжет напалмом. Я выныриваю на поверхность, кашляя и отплевываясь, и слушаю песню. До конца еще очень и очень далеко.

Детка, ты сводишь меня с ума; я сделаю все,
                                               что ты хочешь…

Над водой разносится голос Хьюрона:
— Дети, это мой друг, мистер Крокодил. Ну-ка, поздоровайтесь с ним! Он хочет с вами подружиться. Стать вашим лучшим другом! Потому что, откровенно говоря, мне он смертельно надоел!

Только не разбивай мне сердце, детка, не дразни меня…

Я волочу Бенуа к берегу. Ленивец пытается помочь; он дергает его зубами за рубашку. Мне удается вытащить его торс, но ноги по-прежнему в воде. Выползаю следом за Бенуа и, дрожа, присаживаюсь рядом с ним на корточки. Бррр, до чего же здесь холодно!
Бенуа не дышит. Я запрокидываю ему голову, одной рукой зажимаю нос и прижимаюсь губами к его губам. Начинаю делать искусственное дыхание. Потом прижимаю два пальца к артерии у него на шее. Заметив кровь, которая просачивается сквозь рубашку, Ленивец тихо хнычет.
— Заткнись, дружок!
Ну, пожалуйста… Дыши… Пульс почти не прощупывается. Один аллигатор… Два аллигатора… Тридцать ударов в минуту. Нехорошо. Бенуа по-прежнему не дышит. Кроме того, он может умереть от потери крови. Погоди, Зинзи, не все сразу… Понятия не имею, что я здесь делаю. Раз пульс еще прощупывается, может, стоит сделать непрямой массаж сердца? Вот это попала!

Мы поедем дальше, понесемся в ночи…

Я снова запрокидываю ему голову, прижимаюсь губами к его губам, наполняю его грудь своим дыханием.
— Дыши, сволочь такая! Дыши, гад!
Мы с ним слились воедино, хрипим и кашляем в унисон.
— Бенуа, мать твою, дыши!

Все хорошо, детка, только держись за меня,
                           все будет хорошо… будет хорошо…

— Я не хочу, — тоненьким голоском говорит Сонгвеза. Я слышу ее, но не могу оторваться от Бенуа. Сейчас я не могу себе этого позволить.
— Иногда нам всем приходится делать то, что не хочется, — говорит Хьюрон. — Это такая игра.
— Как «Кровавые небеса»? — хихикает С’бу. Голос у него плывет; он как будто тоже доносится из динамика.
— Что еще за «Кровавые небеса»? — рявкает Хьюрон.
— Компьютерная игра..
— Вот именно, совсем как твоя компьютерная игра. — Голос у Хьюрона снова делается вкрадчивым.
— В нее играют вдвоем?
— Только вдвоем!

Детка, я захвачен-захвачен-захвачен любовью!

Я кладу ладонь Бенуа на грудь, соединив пальцы. Надеюсь, от массажа ему хуже не будет… Надавливаю, слышу страшный хруст. Наверное, у Бенуа сломаны ребра… Теперь нас двое.
— Не знаю, как ты теперь будешь объясняться с женой, — шиплю я. — Давай же оживай, дерьмо ты собачье! — Ленивец кладет лапу поверх моих рук. — Ладно, ты прав. Лучше на него не давить! — Я глубоко дышу. Стараюсь успокоиться.

Детка, я захвачен-захвачен-захвачен любовью!

— Сонг, возьми нож. И ты тоже возьми. Не волнуйтесь, они обработаны заклинаниями. Ну что, готовы? Победитель тот, кто первый убьет другого!
— Да-а-а! — хихикает Сонг.

Мы поедем дальше, будем нестись в ночи…

Тело Бенуа тяжелеет, он лязгает зубами. Его сотрясает дрожь. Я поспешно отодвигаюсь; он бьется в приступе кашля. Извергает из себя воду и желчь. Я поворачиваю его голову набок. Он не открывает глаз. Ленивец выжидательно смотрит на меня, но я понятия не имею, достаточно ли моих познаний. Спасен ли Бенуа? Он ведет себя не совсем как в кино. То и дело отплевывается; из него фонтаном хлещет вода. Потом он шумно, со всхлипом, вздыхает. И еще раз — уже не так шумно. Глаз по-прежнему не открывает. Но мне этого достаточно. Он дышит.

Держись со мной, детка, и все будет хорошо,
                                          все будет хорошо…

Рука у него вывернута под неестественным углом. Если она даже и сломана, перелом закрытый. А может, просто вывих. Гораздо больше меня беспокоят рваные раны у него на боку — следы крокодильих зубов. Надеюсь, чудовище не повредило Бенуа внутренних органов! Как можно туже перевязываю ему правый бок рубашкой, чтобы остановить кровь, подтаскиваю к самой страшной ране Ленивца. Что находится в том месте — аппендикс, печень, селезенка? Боже, почему я в свое время прогуливала биологию?
— Надави на него всей тяжестью, дружок. Не отпускай. Я скоро вернусь.
Мне страшно оттого, что Бенуа может умереть от потери крови. Или захлебнуться — наверняка у него жидкость в легких. А может, его мозг уже затронули необратимые процессы, потому что он долго пробыл под водой? Его нужно скорее в больницу… Нам нужны врачи и современная аппаратура. Стараясь забыть о страхе, выбираюсь на бетонный пирс.

Все будет-будет-будет хорошо!

На некоторое время в пещере становится тихо. Потом снова звучит та же песня.
Хихиканье Сонг сменяется возмущенным воплем. К сожалению, теперь я не только слышу, что там творится, но и вижу. Клетка раскрыта. На мясницкой колоде — грязный комок из меха и требухи. Рядом — крохотный комочек перьев. Простыня побурела от крови. Голова Трубкозуба запрокинута. Глаза у него пустые, стеклянные, как у мягкой игрушки. Марабу кладет на колоду громко квакающую Жабу. Ее пятнистое горло раздувается пузырем. Марабу заносит мачете и отрубает Жабе голову. Хлещет кровь.
— Этими смертями повяжи их! — произносит Марабу, стирая с лица кровь тыльной стороной ладони.
На краю пирса, широко разинув пасть, лежит Крокодил. Сонг и С’бу кружат по площадке. Наручники с них сняли. Дети ходят вокруг огромной рептилии, а Хьюрон и Марабу наблюдают за ними с нижней ступеньки лестницы. С’бу ловчее сестры. Вскрикнув, она останавливается и зажимает ладонью правой руки глубокий порез на левом предплечье.
— Ой! С’бусисо, мне больно! Ты что?!
— Умри, порождение Ктулху! — вопит С’бу, размахивая ножом; похоже, он решил, что играет в компьютерную игру. Он режет сестре руки, предплечья; она закрывает лицо и роняет нож.
— Нет, правда, брат! Прекрати! Мне больно!

Любовь не с первого взгляда — с первого мига!

— С’бу! — кричу я из воды, отпихивая от себя раздутый труп Роналдо. — Прекрати сейчас же! Тебя накачали наркотиками! Положи нож!
Крокодил поворачивает голову. Похоже, он думает, остаться на пирсе или соскользнуть в воду.
— Не уходи, — говорит ему Хьюрон. — Дело почти сделано! — Он оборачивается к Марабу: — Займись ею, слышишь? — Не дождавшись ответа, выхватывает из кобуры пистолет и целится в меня. — Ну и ладно, сам сделаю, мать вашу! — Услышав выстрел, я ныряю.

Я тебя не отпущу, я свой шанс не упущу!

Слышу под водой стаккато выстрелов: один… два… три. Мне кажется, будто от них в воде остаются серебристые следы. Что-то хватает меня за лодыжку. Я в ужасе оборачиваюсь и вижу Роналдо. Прикрываюсь гниющим трупом, как щитом; гремит четвертый выстрел. Пуля попадает в труп. Пройдя его насквозь, задевает мне грудь.
Я кричу, глотая воду, но не выныриваю. Задерживаю дыхание и считаю. Семьдесят четыре аллигатора… Девяносто два аллигатора… Сто восемнадцать аллигаторов… Все, больше не могу! Не отпускаю Роналдо. Вместе с ним поднимаюсь на поверхность и, осторожно высунувшись из-за его плеча, обозреваю окрестности. Волочу его к камням за собой.

Но ты смотрела мимо, ты не видела меня.

— Давай скорее! — Хьюрон нетерпеливо машет Марабу.
Та мрачно кивает и шагает к воде. У нее за спиной молотит крыльями Аистиха. Марабу хватает С’бу за запястье и вонзает его нож в грудь Сонгвезы.

Одна мысль о тебе помогает мне жить…

Марабу выдергивает нож; я слышу хруст. С’бу тихо вскрикивает от удивления. Похоже, начинает приходить в себя. Нет, не то… Больше Марабу не нужно направлять его руку. Он замахивается и бьет. А потом еще и еще раз… Сонг пронзительно кричит. Ее крики заглушает бодрый припев:

Детка, я захвачен-захвачен-захвачен-захвачен любовью!

Сонгвеза падает на цементный пол, обхватывает себя руками, пытаясь прикрыться. Марабу подталкивает С’бу к сестре. Он склоняется над ней и замахивается ножом. Сонг долго кричит, а потом умолкает.
— Хватит, — говорит Хьюрон.
С’бу ошеломленно озирается по сторонам. Марабу вырывает у него нож и передает Хьюрону. С’бу робко улыбается ей и вдруг обращает внимание на сестру. Падает рядом с ней на колени, трясет ее за плечо.
— Вставай, хватит валять дурака! — весело говорит он. — Оживай, сестренка!
Но, судя по тому, как изменилось атмосферное давление, я понимаю, что Сонг мертва. Приближается Отлив.
Все начинается с тоненького завывания, как будто в дальней горной расщелине воет ветер. Я инстинктивно отступаю назад, в воду.
— Ешь, — говорит Хьюрон Крокодилу, подталкивая к нему тело Сонгвезы носком туфли. — Жри, сволочь!
Крокодил ползет вперед и нехотя смыкает челюсти на лодыжке Сонгвезы. Глотает, неприлично дергая головой; извивается мертвенно-белое туловище. С’бу кричит от ужаса.
Я отворачиваюсь. От стен отделяются тени; они падают на воду, сгущаются. Вой все громче; его сопровождают глухие ритмичные звуки — как будто клацают зубы. Хьюрону явно не по себе. Так плохо становится всем зоо, когда приближается Отлив. Даже Марабу прижимается к каменной стенке под лестницей. Хьюрон ножом режет себе левую ладонь и проводит ею по окровавленному клубку мертвых животных на колоде. Вой все громче.
Марабу подсказывает Хьюрону, что делать, как священник на брачной церемонии. Хьюрон тупо повторяет за ней. Руки у него дрожат.
— Отдаю мальчика вместо себя! Пусть он не получит свое животное. Пусть возьмет мое! Повязаны плотью, повязаны кровью. — Крокодил подползает к телу Сонгвезы, собираясь отхватить от него еще кусок. Хьюрон набрасывается на Крокодила, размахивая ножом, режет ему морду. Крокодил в ярости отдергивается и шипит, широко раскрыв пасть.
— Теперь ты! — визжит Оди, поворачиваясь к С’бу. — Повторяй за мной: «Беру это животное».
— Н-не понимаю…
— Говори! Говори, мать твою!
— Прошу вас, не надо… — С’бу плачет.
— Слышишь вой? Знаешь, что это такое? — вопит Оди. — Отлив, придурок, Отлив! Быстро повторяй за мной, иначе Отлив схватит тебя и утащит в ад!
— Б-беру это… — заикаясь, начинает С’бу.
— Животное!
— Животное. Беру это животное… — С’бу смотрит на Оди, ожидая похвалы.
Оди смотрит на Марабу.
— Ну как, все получилось? — орет Оди. — Получилось или нет, мать твою?
Марабу качает головой. Она не знает.
— Пусть только попробует не получиться!
С’бу садится, обхватывает себя руками и раскачивается из стороны в сторону. Он смотрит на убитую сестру и трясется в рыданиях.
Тьма сгущается и клубится. Ее языки разделяются и окружают С’бу. Он слабо машет рукой, стараясь отогнать тьму. Отлив поднимается, как волна; его завитки тянутся к мальчику, словно пробуя его на вкус… Я невольно вздрагиваю. Я все помню!
— Сонг! — дрожащим голосом зовет С’бу.
Вдруг Крокодил быстро ползет вперед, шурша по бетону. Он хватает Отлив челюстями, молотит хвостом по черноте. Мрак внезапно прореживается, становится дымной завесой, миражом… Крокодил подползает к С’бу. Мальчик кричит от страха. Крокодил кладет свою громадную голову С’бу на ногу — ласкается. Тот в ужасе пытается отпрянуть. Так же вела себя вначале и я с Ленивцем, а потом поняла: только он защищает меня от надвигающейся тьмы… Правда, на морде Ленивца не было крови моего брата.
— В игре все совсем не так! — всхлипывает С’бу и застывает на месте: Крокодил тычется мордой ему в ногу.
— Теперь он твой, малыш. Поздравляю! — хохочет Хьюрон. — Пожелал бы тебе удачи, потому что прокормить этого гада непросто, да ведь ты долго не протянешь.
— Я… — начинает С’бу, но Оди подносит ствол пистолета к его виску и спускает курок. С’бу падает на колени. Его лоб с глухим стуком впечатывается в бетон. Я отворачиваюсь.
Без завываний Отлива снова становится слышна музыка.

Я захвачен-захвачен-захвачен-захвачен любовью!

— Что ж, вроде бы все получилось… Выключи эту дрянь! — приказывает Хьюрон.
Амира щелкает выключателем, и музыка умолкает. Повисает тяжелая тишина, нарушаемая лишь плеском волн, которые бьются о пирс. Да еще Крокодил все тычется в С’бу головой, словно пытаясь поднять его.
— Да, все получилось, — отвечает Амира.
— Теперь постарайся поскорее убрать отсюда мерзкую тварь.
— Не трудись. У нас есть план. Живой он, конечно, был бы лучше, но мы согласны на все… — Амира бросает на Крокодила оценивающий взгляд.
— Тише! — смеется Оди. — Он тебя услышит!
Я жду, пока оба поднимаются на лестницу, и отсчитываю еще несколько минут. Двести восемьдесят девять аллигаторов… двести девяносто четыре аллигатора… Убедившись, что они ушли и больше не вернутся, я очень осторожно, чтобы не разозлить Крокодила, выползаю из воды. Он по-прежнему тычется головой в С’бу. Я видела, как животные живут несколько месяцев после того, как их люди умирают. Но прежними они уже не становятся.
Из-за того, что у меня в ключице пуля, я не могу поднять руку. Каждый шаг причиняет острую боль, как будто в груди сидят осколки стекла. Голова раскалывается. Но мне нужно подняться наверх, нужно добраться до телефона. Я никак не сумею вытащить отсюда Бенуа в одиночку.
Я стараюсь подальше обойти мясницкую колоду, отворачиваюсь от лежащего на ней кровавого месива. Крокодил, наконец, замечает меня и перегораживает мне дорогу к лестнице. Не ожидала от него такой прыти! Он разевает пасть — верный признак агрессии. Я поднимаю одну руку, показывая, что сдаюсь.
— Они хотят убить тебя. Разрубят на куски и изготовят мути. У них все заготовлено заранее! — Крокодил бесстрастно смотрит на меня золотистыми глазами-щелками. Я терпеливо продолжаю: — Наверное, такое редкое животное, как ты, стоит целое состояние. Я могу тебя спасти… Точнее, попытаюсь. Но сначала ты помоги мне выбраться отсюда!
Крокодил дергает головой. Я отскакиваю назад, но тут же понимаю: он не собирается меня сожрать, а просто указывает в сторону лестницы. Пропускает меня. Осторожно обхожу его, каждый миг ожидая нападения, готовясь испытать боль, когда его громадные челюсти сомкнутся на моей руке или ноге. Но Крокодил не нападает, и я мучительно долго взбираюсь вверх по крутой лестнице, хватаясь за верхние ступеньки одной рукой. Грудь раздирает боль.

Поднявшись, я оказываюсь в звукозаписывающей студии — вернее, за ней. Студию перегородили звукоизоляционной стенкой. Правда, запахи сюда проникают все равно. Стеклянные двери, выходящие в сад, раздвинуты. Рассвет окрашивает небо бледно-желтыми и розовыми лучами.
Я бочком-бочком пробираюсь к бассейну, стараясь прятаться за кустами. Во дворике вижу Амиру и Марка. Марк растирает запястья, на которых еще видны следы от шнуров. Амира поглаживает по голове Кролика. Тот дрожит мелкой дрожью. Под перевернутым металлическим столом мечется и рычит Мангуст; он в ярости бросается на железные завитки. У Амиры звонит телефон; не отвечая, она смотрит на экран и говорит Марку:
— Деньги перечислены!
Из дома выходит Хьюрон в атласном купальном халате — видимо, он только что принял душ. Издали слышится вой сирены. Хьюрон склоняется над Кармен, обмякшей в шезлонге, в луже крови.
— Ну и напортачил ты с малышкой Карменситой! — говорит он почти весело.
— От нее тебе все равно никакого толку, — огрызается Марк. — Зато теперь она послужит наживкой! — Он снимает колеса шезлонга с тормоза и катит Кармен к бассейну.
— Меня увольте. Меня и так тошнит…
Сирены завывают громче. «Часовые», наконец, опомнились. Я сижу на корточках за кустами, гадая, как спасти Мангуста.
— Мы недолго, — говорит Амира. Марк наклоняет шезлонг и сбрасывает Кармен в воду. Она тут же всплывает на поверхность, ее спина похожа на бледный гриб, который вырастает из воды. Вокруг головы нимб светлых волос. — Сейчас он появится…
Да, Крокодил уже здесь, он сидит в засаде под листьями. Он тычется мордой в тело Кармен. Оди все-таки подходит поближе — посмотреть. Наверное, любопытство сильнее страха. Крокодил легко выпрыгивает из воды и хватает Оди. Сначала он держит его осторожно, почти с нежностью. Потом он щелкает зубами и прокусывает Хьюрону живот. Оди визжит, как недорезанный боров.
Сирены все ближе. Внизу, у ограды, уже видны мигалки. Хьюрон пытается выхватить пистолет.
— Помогите, гады! — кричит он Амире и Марку. Но те стоят не шелохнувшись.
Ругаясь, Оди тянется к челюстям Крокодила, пытаясь разомкнуть их. Каким-то чудом ему удалось выхватить из кобуры пистолет. Он приставляет ствол к глазу Крокодила и стреляет. Вспышка — и Крокодил дергается. Оди страшно кричит. Крокодил рвет ему внутренности. Из раны жирной петлей вываливаются кишки. Крокодил ударяет хвостом по воде и что есть силы бьет своего мучителя головой о стенку бассейна. Оди показывается над водой, перекладывает пистолет в левую руку. Пытается засунуть его в пасть чудовищу. Слышится приглушенный удар.
Крокодил обмякает и слегка разжимает челюсти. Хьюрон пробует освободиться, но не может. Тяжелая рептилия тянет его за собой на дно.
— Помогите! Мать вашу, гады, сволочи, помогите! Амира! — Хьюрон тянет к ней мясистую руку.
— Помочь ему или нет? Как думаешь, дорогуша? — задумчиво спрашивает Марк.
— По-моему, мы свое дело уже сделали, — сухо отвечает Амира. — Прощай, Оди!
— Спасите меня! — молит он. Крокодил тянет его на дно; плечи Оди скрываются под водой. — Хотя бы утонуть не дайте! Хоть в этом помогите!
— Было очень приятно работать с тобой. — Марабу встает на бортик, отводит ногу назад, целится и бьет Хьюрона носком туфли в грудь. Человек и Крокодил исчезают под водой.
Со стороны парадного входа слышатся крики:
— Мы вооружены!
— Жалко терять Крокодила, но что мы могли поделать? — говорит Марабу, наблюдая за тем, как в воде задыхается Оди. Она мечется по бортику; вокруг нее словно облако газа.
— Ничего, дорогуша, будут и другие поставки, — утешает ее Мальтиец. Потом берет ее за руку, и они просто исчезают. Превращаются в тени на фоне факела. Я слышу громкий топот.
Бойцы отряда самообороны находят меня у бассейна. Рядом со мной взъерошенный Мангуст; он неотрывно смотрит на воду, по поверхности которой расходятся круги.

Глава 35

«Ежедневная правда»
31 марта 2011 г.

ДЕНЬ, КОГДА УМЕРЛА МУЗЫКА 

Говорят, что шоу-бизнес тяжко болен. Недавно стало известно, что эту фразу следует понимать в буквальном смысле!
Вчера ночью легендарного музыкального продюсера Одиссея Хьюрона по кличке Одиозный Оди сожрало его собственное животное, огромный Крокодил, которого он скрывал от всех. Это произошло после того, как Оди совершил зверское ритуальное убийство. Погибли близнецы, участники группы «и-Юси», продюсером которой был Оди… Оказывается, под маской прогрессивного продюсера скрывался цоци! Но Оди мало было того, что он торговал наркотиками в своем ночном клубе. Он убивал бездомных зоо, а из их животных делал мути. Трупы врагов он скармливал своему Крокодилу. Он оказывал покровительство молодым певицам, а потом убивал их!
Из тайника в подземном озере извлекла фрагменты 20 трупов, в том числе и скелет женщины. Хотя сотрудники полиции пока воздерживаются от комментариев, нам удалось узнать из надежных источников: следствие по делу о гибели Лили Нобомву будет возобновлено.
Читайте леденящий душу репортаж очевидицы событий на 10-й полосе!
Все счета Хьюрона заморожены, однако нам стало известно, что совсем недавно Хьюрон перевел неизвестным лицам огромную сумму. Один сюрприз за другим! Рэпер Стрелок оказался поддельным зоо, зато Оди Хьюрон — настоящим… Кто еще из знаменитостей прячет свое животное под кроватью?
К другим событиям. Арестован заместитель главного редактора мужского журнала. Оказывается, он рассылал со своего почтового ящика так называемые «нигерийские письма»! Чего только не бывает на свете… И неужели опытный журналист не догадывался, что его легко будет вычислить?

Мандлакази Мабусо

Глава 36

Половина пятого утра; в очереди к границе у моста Бейт скопилось больше тысячи машин, и это только с южноафриканской стороны. Со стороны Зимбабве поток желающих пересечь границу гораздо плотнее. За оградой из колючей проволоки — берег реки, поросший пыльными кустами. Река тоже служит естественной преградой. Всем известно, что в ней водятся крокодилы.
Жара нарастает; все громче стрекочут цикады. Мы по сантиметру продвигаемся вперед. Пограничники не спешат. Немного впереди меня автобус, по самую крышу набитый сумками, курами и людьми. Как сардины в бочке… Над автобусом извиваются клубки потерянных вещей, похожие на спагетти-гнезда.
Суета и кутерьма такие же, как в Зоосити. Может быть, такая обстановка характерна не только для Хиллброу. Наверное, это отличительная черта всей Южной Африки. Бери что можешь, пользуйся случаем. Вдоль машин бредут торговцы. Они торгуют теплой газировкой, чипсами, сигаретами — в пачках и поштучно. К окошку стоящего впереди внедорожника кокетливо склоняются две девицы в мини-юбках и пыльных босоножках на высоком каблуке… Пограничный пост работает круглосуточно. И потребности у людей тоже возникают круглосуточно.
Ленивец спрятан под одеждой в ротанговой плетеной корзине. Сбоку я проковыряла отверстие, чтобы он не задохнулся. Корзина стоит на крыше машины, рядом с другими корзинами и сумками, набитыми всевозможными товарами, которые зимбабвийцы везут на родину: тряпками, консервами, одеялами, бытовой техникой, туалетной бумагой, гигиеническими прокладками… Как только я пересеку границу, выкину лишний груз. Тряпки и остальное — только ширма, прикрытие. Но пока я еще на территории Южной Африки. Еще в юрисдикции инспектора Тшабалалы, не говоря уже о Вуйо.
«Капри» покрасили. Теперь он черный. Вставили стекло. На нем новые номерные знаки. А у меня — новый зимбабвийский паспорт на имя Татенды Мурапаты, двадцати девяти лет. В ЮАР она работает няней, а сейчас едет домой в отпуск. Чтобы загладить свою вину — он навел на меня полицейских, — Д’Найс раздобыл мне фальшивые документы. Правда, не сразу, а только после того, как я пригрозила, что повешу на него убийство миссис Лудицки. О том, что нож я выкинула, ему знать не обязательно. Д’Найс даже обменял мне мои фальшивые деньги на настоящие по довольно выгодному курсу. Даже фальшивые деньги обладают определенной ценностью — особенно если имеешь дело с пограничниками, которые за небольшую мзду охотно закроют глаза на кое-какие мелкие нарушения.
Бенуа еще в больнице. По словам врачей, состояние у него критическое. Многих медицинских терминов я не понимаю. Попросту говоря, у него сломаны ребра, задеты сердце, легкое, а также сломана рука — чтобы восстановились все функции, придется провести несколько курсов физиотерапии. И все равно нет стопроцентной гарантии, что рука снова будет действовать как положено. Но страшнее всего укусы. Магию исцелить трудно. Укусы животных зоо заживают хуже; иногда у укушенных выявляются необычные осложнения. Бенуа почти все время бредит. Ненадолго приходит в себя и снова погружается в бессознательное состояние. От коматозника его отличают только недолгие пробуждения. В бреду он, похоже, сражается с чудовищами. Его Мангуст уныло слоняется по больничным коридорам; он облез и осунулся, мордочка у него жалкая.
Ему я ничем не могу помочь.
До Кигали восемь дней — если я не буду съезжать с шоссе, не попаду в ухаб и не напорюсь на контрольно-пропускной пункт, от которого не сумею откупиться.
День первый: Йоханнесбург — Хараре.
День второй: Хараре — Лусака.
День третий: Лусака — Мбейя.
День четвертый: Мбейя — Дар-эс-Салам.
День пятый: Дар-эс-Салам — Найроби.
День шестой: Найроби — Джинджа.
День седьмой: попасть в Южную Уганду.
День восьмой: Мбаса — Кигали.
Я как будто попадаю в новый мир. До сих пор я ездила только в Европу. Когда мне было одиннадцать, родители взяли нас кататься на горных лыжах. Помню, Тандо сломал ногу — и не во время головокружительного спуска с горы, а просто на тротуаре. Поскользнулся на ровном месте… В восемнадцать лет я пробовала работать в Лондоне. Выдержала месяц, а потом послала к черту дерьмовую квартиру, которую приходилось делить с соседками, и работу в баре. Я вернулась в уютный родительский дом в Крэгхолле — с бассейном, садовником и горничной, которая стелила мне постель. Это было до того, как я познакомилась с Джо. До того, как убила брата. До Ленивца.
Моя клетчатая «сумка беженки» набита фальшивыми деньгами. А еще у меня с собой пачка фотографий. Я распечатала письма от сотрудницы гуманитарной миссии ООН. У меня есть фамилия Бенуа, номера удостоверений личности его родных и бланки анкет на предоставление статуса беженцев в Южной Африке.
Нет у меня одного: разрешения покинуть страну. Я прохожу свидетельницей по делу о массовых убийствах.
Селви. Арман. Жинель. Селестен… Мне будет неловко. И все же ничего лучшего я за всю свою жалкую жизнь не совершала.
А что потом? А потом я, наверное, на какое-то время затеряюсь.

Благодарность

Сделать фантастику правдоподобной очень трудно, особенно в одиночку. Мне повезло с единомышленниками.
Я очень благодарна Джонсону Ситоле из фирмы JBS Security, который сопровождал меня в поездках по районам Хиллброу и Береа, причем без пистолета. Спасибо и фотографу Марку Шолу, порекомендовавшему мне такого сопровождающего!
Спасибо Линдиве Нкута за экскурсию на базары целителей «Маи-Маи» и «Фарадей». Нас с ней вместе выгнали из клуба «Ранд». К счастью, меня на следующий день пустили — после того, как я оделась подобающим образом. Я благодарна управляющей компании жилого комплекса «Хай-Пойнт» и сотрудникам частной охранной фирмы, показавшим мне все без прикрас. Им даже удалось арестовать насильника!
Моей настольной книгой во время работы над «Зоосити» стала замечательная «Книга Йобурга» Нехамы Броди — настоящая энциклопедия нашей музыкальной культуры. Кроме того, Нехама прислала мне несколько рекомендательных писем, снабдила подробными картами и очень помогла с проверкой многих фактов. Я благодарю также моих добрых друзей Джорджи Гёдеса и Тер Холлман за гостеприимство.
Сведения о современной музыке я получала от Эстер Молои, Джейсона Кертиса, Габи Леру, Шамиэля Адамса и музыкального критика Эвана Милтона. Он потребовал, чтобы я ввела его в число персонажей, и я выполнила его просьбу: он берет интервью у Оди Хьюрона, пусть и для вымышленного журнала. Спасибо им всем, а также писателю Джастину Фоксу за подробную разработку маршрута Зинзи.
Спасибо Чарли Хьюману и Сэму Уилсону, которые написали реферат статьи по психологии, посвященной теории Отлива, и отрывок с тюремными интервью. Составленные ими фрагменты придали моей книге глубины. Они взглянули на проблемы, изложенные в книге, с совершенно неожиданной точки зрения.
Доктор Мег Джонс и фельдшер службы скорой помощи Кейптауна оказали мне неоценимую помощь в описании различных болезней и травм, полученных персонажами.
Я очень признательна Джамалу Сафари, который поделился со мной подробностями своего путешествия из ДРК в Южную Африку (возможно, вскоре он выпустит роман на эту тему), помог с географическими названиями и рассказал о трагической цепи вооруженных конфликтов в Конго, которые унесли 5,4 миллиона жизней. Джеймс Боканга, еще один эмигрант из ДРК и мой сосед, который возглавляет сейчас собственную охранную фирму, любезно разъяснил мне значение некоторых сленговых выражений.
По приглашению епископа Пола Веррейна я посетила Центральную методистскую церковь и видела, в каких ужасных, нечеловеческих условиях обитают беженцы. Хотя ночевать в церкви, безусловно, лучше, чем на улице, я пережила настоящий шок и испытала унижение, которое до сих пор гложет меня, хотя я не могу пока придумать, как переложить чувства в слова. Церковь предлагала убежище страждущим во время событий 2008 года. И сейчас ее служители оказывают нуждающимся помощь и поддержку, хотя условия существования беженцев в Южной Африке оставляют желать лучшего. Последнее время в обществе много споров, посвященных проблемам беженцев. И все же сотрудники благотворительных организаций, которые помогают беженцам, — люди очень храбрые и чуткие. Несмотря на ужасные обстоятельства, они стараются облегчить жизнь несчастных беженцев как могут.
Подробное представление о событиях в Демократической Республике Конго дает книга Тима Батчера «Река крови: путешествие к разбитому сердцу Африки». Об «Армии Сопротивления Господа», орудующей на севере Уганды, можно прочесть в книге Джейн Бассман «Самое плохое свидание: военные преступления, голливудские сердцееды и другие мерзости».
Во время работы над «Зоосити» я многое почерпнула и из других источников. Особенно хочется отметить «Четкий оттиск» Бонгани Мадондо, печальный и смешной роман Кгебетли Мёле «Номер двести семь», действие которого происходит в Хиллброу, тяжелая автобиография Мелинды Фергюсон «Размазанная», где она вспоминает свое пристрастие к наркотикам. Мне очень помогли мучительная книга Кевина Блума «Способы остаться». Особенно хочу отметить замечательную, хотя и ставшую раритетом книгу Пенни Миллер «Мифы и легенды Южной Африки». Ею я зачитывалась в детстве и до сих пор вспоминаю чудесные истории и волнующие иллюстрации.
Сайт Мэтта Уимса Warlord of Afghanistan.com оказался настолько фантастическим и интересным, что мне захотелось бросить свою книгу и вместо нее написать другую, на тот сюжет.
Мои друзья на «Твиттере» активно помогали мне советами и разъяснениями. Я задавала массу вопросов: расспрашивала об устройстве канализации и ливневых водостоков или просила посоветовать место, куда можно подбросить труп (бррр!). Особенное спасибо @6000 и @ghostwriter за советы по медицинским вопросам, @mattduplessis, @brodiegal, @gussilber и @louisegreenberg за общие советы касательно Йоханнесбурга. Спасибо и другим моим помощникам — в частности, тем, кто подробно рассказывал об оружии или о способах снять ворота с петель.
Благодарю за помощь и спамеров, которые, можно сказать, присылали справочные материалы прямо на мой почтовый ящик (да-да, если захотят, я выплачу им определенный процент от гонорара — правда, придется вычесть из него сумму административного штрафа). Мне очень помогли добрые люди с сайтов 419eaters.com и ScamWamers.com, отдел полиции Южной Африки по борьбе с компьютерными мошенничествами, а также люди, ставшие жертвами мошенников, — я брала у них интервью для журналов «Мари-Клер» и «Космополитен». Они поделились со мной своими воспоминаниями о «нигерийских письмах».
Спасибо моим придирчивым и очень внимательным читателям: Саре Лотц, Сэму Уилсону, Зукисве Уоннер, Линдиве Нкута, Верашни Пиллай, Нехаме Броди, Чарли Хьюману, Луису Гринбергу и моему мужу Мэтью Брауну — без вас моя книга не стала бы такой, какая она есть!
Гениальные иллюстраторы Джон Пикасио и Джоуи Хифи нарисовали две самые красивые обложки на свете — для международного и южноафриканского изданий книги соответственно. Они оба обладают разносторонними талантами. И оба ради работы над «Зоосити» выкроили время в своем безумно плотном графике. Я им очень признательна.
Спасибо замечательным Марко Гасконь, Ли Харрис и Крису Майклсу из издательства Angry Robot, а также Питу ван де Велде из издательства Jacana. С ними, как и с редактором Хелен Моффет, работать одно удовольствие!
И наконец, спасибо моим родным и друзьям — особенно Мэтью и Кейту. Благодаря вам понимаешь, что мой труд не напрасен.